длинные косы (предмет ее тайной гордости), манера говорить, «деревенскость» платьев. Она покорно отрезала косы, сделала завивку, укоротила платья.
Но Хасанша оставался недоволен. «Губы-то поярче намажь, деревенщина! Хоть у настоящих женщин учись», «Ну куда ты простые чулки натягиваешь — в кино же идем! Надень шелковые», «Выбрось эти дурацкие бусы!» Порой, нарочно сорвав на ней зло, уходил из дому и возвращался за полночь. Несколько раз, не выдержав, Сайда набрасывалась на него с упреками, но это не давало никакого результата. Наоборот, Хасанша злился, ударялся в пьянку.
Что она теперь видела в жизни? Окрестные улицы, по которым гуляла с сыном, ближайший магазин, очень редко — кино. О театре и говорить нечего. Она в нем ни разу не была. Но особенно горькая тоска охватывала ее от сознания, что она, молодая, грамотная женщина, фактически превратилась в затворницу. В доме работы хватало. Живи она, как прежде, в деревне, Сайда б и мысли не допустила сидеть вот так дома, пока другие работают в поле. А здесь жизнь проходила стороной.
Комсомольский билет, который она получила одна из первых в классе, пылился на дне сундука.
Кто она теперь? Да прислуга! Обыкновенная домашняя работница. Порой она винила себя за робость перед домашними. Почему же она никак не может заявить о собственных правах? Боязнь? Или надежда, что когда-нибудь все станет к лучшему? А тут еще бесконечные гости, гомон, нестройные песни до полуночи. А потом, валясь от усталости с ног, прибирай за ними. Как-то раз она решительно подступила к мужу, намереваясь впервые серьезно поговорить с ним, по Хасанша по обыкновению фыркнул:
— Много ты понимаешь!..
Она махнула рукой и окончательно замкнулась в себе. Благо была у нее единственная светлая отдушина — сын. Была, правда, попытка поговорить со свекровью и свекром. Те тоже не стали слушать ее: «Кто ты есть? Жена! Баба! Нитка у иголки! Чего тебе не хватает, ну? Живешь, как у господа бога, а еще жалуешься!»
Как-то на улице, возвращаясь из магазина, она случайно встретила Сарьяна. И впервые за многие месяцы выложила ему все, что накопилось в душе. Сарьян задумчиво кивал и, прощаясь, сказал:
— Вот и кстати. Мы его на днях на комсомольском собрании разбирать будем. Хорошо было б, если бы ты пришла. Подумай.
Но вырваться на собрание ей не удалось. О нем рассказал ей все тот же Сарьян. Досталось тогда Хасанше основательно — и за зазнайство, и за привычки ловчить, отсиживаться за чужими спинами, и, конечно, за семейную жизнь. Хасанша не был бы Хасаншой, если бы не стал он клясться и обещать. Так оно и было. А после собрания он дождался, пока появится в проходной Сарьян, и отозвал его в сторону.
— Ну, что, добился своего… воспитатель? — с издевкой произнес Хасанша. — Эх ты, праведник недоделанный!
Глаза Сарьяна недобро сузились. Он вплотную приблизился к Хасанше, но тот предусмотрительно отступил. Уж слишком отчетливо помнил случай на току…
— Смотри, свернешь себе когда-нибудь голову, Хасанша, — с расстановкой сказал Сарьян. — Жизнь — не асфальтовая дорожка, помни об этом. А то поздно будет.
И, обогнув его, как кочку на дороге, пошел домой, досадуя на себя. На кой черт, в конце концов, дался ему этот Яныбаев, будто своих забот мало. Видать, так уж устроено, что до последнего момента веришь в хорошее.
А в доме Яныбаевых ничего не изменилось… Только еще одно унижение пришлось испытать Сайде. Хасанша избил ее. Но больнее, чем его кулаки, били в самое сердце его слова. Он оскорблял жену самыми последними словами за то, что и в Уфе она «путается с Сарьяном»… Сайда после этого случая еще больше замкнулась, ушла в себя.
Однажды вечером по обыкновению пришел к ним Афлетун. Он располнел, погрузнел. Во время ужина он нахально разглядывал Сайду и несколько раз заговорщицки подмигнул ей. Не выдержав, она вскочила и убежала на кухню, а за спиной слышала его похотливое хихиканье.
Повадился к ним ходить еще какой-то чернобородый тип. Все почему-то заискивали перед ним, не знали, куда усадить, чем угостить:
— Проходите, гость наш дорогой, в этом доме всегда вам рады…
А чернобородый (он оказался муллой) не спускал жадных глаз с Сайды.
Как-то через несколько дней после прихода муллы свекровь как бы вскользь, но тоном, не терпящим возражения, бросила:
— Одевайся, в мечеть пойдем!
— Что?! — отшатнулась Сайда. — В мечеть?!
— Да, в мечеть, чего глаза вытаращила? — повысила голос свекровь и сунула ей в руки какое-то старинное длинное платье.
В голове у Сайды мелькнуло то, о чем приходилось читать в книгах да слышать от стариков: женщина по заповедям ислама — не человек, на улице она следует за мужем сзади, даже хоронят ее на пол-аршина глубже, чем мужчину.
Сайда все это язвительным тоном выпалила в лицо свекрови. Та, сдерживая себя, стала торопливо объяснять снохе, что сейчас мужчины и женщины равны, никто ее, Сайду, унижать не собирается, но в мечеть ходить даже сама Советская власть не запрещает. Так что…
— Не пойду ни за что! — отрезала Сайда и швырнула платье в угол.
И тут начался очередной привычный скандал. Но в словесных помоях, которыми ее обливала свекровь, появилось новое: якобы в невестку вселился злой дух и ей необходимо сделать ушкуртеу[13].
Сайда действительно потеряла душевное спокойствие. По ночам ей начали сниться кошмары, перед глазами мерещились то Афлетун, то чернобородый мулла.
Однажды Сайда — вся измученная, потная — в страхе вскочила с постели. Домашних охватил ужас. И они пуще прежнего забегали по дому:
— Ушкуртергэ, сейчас же, пока аллах не прогневался!
Но все же они не решались сразу пригласить муллу, зная ее строптивость… Сайда с детства любила петь, но после замужества, кажется, в доме Яныбаевых она не спела еще ни одной песни, они как бы увяли в душе. Но сейчас ее охватил дух противоречия. И, наводя страх на родителей мужа, она начала петь громким голосом и самые озорные песни:
Паровоз идет по речке,
Дым клубится, как из печки.
Птице в небе весело —
С тучки ноги свесила!..
И все-таки пережитое, тяжелая домашняя работа, постоянные укоры, оскорбления, постоянное нервное напряжение сказались на ней. Сайда не выдержала, слегла. Несколько раз впадала в беспамятство. И однажды, в минуты просветления, она открыла глаза и увидела свекровь. Та ласково сообщила, что пришел мулла. Она восприняла эту весть равнодушно, словно это ее не касалось вовсе. Через минуту в ее маленькую комнатку вошел чернобородый. Не отрывая, по обыкновению, от нее глаз, он присел
