следил за дедом из оконца и прикидывал, о чем тот может сейчас думать. Казалось ему, что мысли старика можно угадать, потому что они у него простые, незатейливые.
Конечно, на душе у него неспокойно, и за себя страшно, и этих проходимцев жаль. Кириллу на его месте обязательно было бы жаль. Но, с другой стороны, не хотелось и нарушать свою тихую, никакими терзаньями совести не омраченную жизнь, а совесть у деда — соображал Кирилл, — вероятно, чиста.
Вот он идет и думает: дам им сухарей, рыбы, банок — пускай бегут. Дело не мое. Вот, проходя мимо бани, представил, как поволокутся они, раздетые и непривычные к лесу, через всю великую матушку-тайгу, и зажалел, закручинился дед, даже головой замотал. Добрался до поленницы дров, и к жалости непонятным образом примешалась другая, трезвая мысль, что два здоровых парня в хозяйстве не помеха. Решил спросить Рыжика:
— Пес, у тебя голова свежее. Пригреем их для разводу?
— Р-ральф! — сказал Рыжик и покачал головой.
— Страшно, — согласился дед. — Пусть живут сами по себе.
Но на этом раздумья дедовы не кончились, — долго еще стояли они с Рыжиком посреди вырубки, размышляя о страшных пришельцах и своей одинокой жизни. Для деда жизнь с каждой зимой становилась труднее.
Кирилл скрипнул дверью баньки и вышел наружу. Беспокойными глазами шныряя по сторонам, он приблизился к деду. Рыжик заворчал — он пока одного Саньку признал.
— Что быстро выспался? — спросил дед.
— Не спится…
Дед внимательно взглянул на городского парня. Несмотря на три года тюрьмы, был он щенок щенком, Как такие решаются бегать — непонятно. Небось теперь страшно, а храбрится.
И Кирилл чувствовал себя малолетним рядом с дедом. Странное дело: только что он дедовы мысли угадывал, видел, можно сказать, его насквозь, а стоило оказаться ему с глазу на глаз, потерялся и в глаза смотреть не мог. Он и спросил как-то по-щенячьи, не как задумал:
— Дедушка, ты добрый?
— Эк, на какие тебя проблемы потянуло. Ну, добрый, а что?
— Да мы тут с Санькой думали, думали…
— Ну?
Кирилл тоскливо посмотрел на Рыжика. Сейчас откажет дед. Рыжик отвернулся безразлично, не хотел вмешиваться.
— Видишь ли, просьба у меня странная… Если нельзя — ты сразу скажи. Наше дело… (Кирилл хотел сказать, как в прежние времена клиенту: наше дело предложить, ваше дело отказаться, дело чистое, без булды, — но сообразил вовремя, что с дедом так нельзя, с ним прямо и просто надо.) В общем, разреши нам, дедушка, землянку поблизости построить. Мы бы до зимы пожили, покамест все уляжется. Все-таки жилье рядом, и насчет продуктов… Мы бы тебе по хозяйству все делали, что надо. Дрова, еще что. А едим мы мало, ты на сегодня не смотри.
— Землянку. А что же не в доме?
— Не хотим тебя подводить. В случае чего — я знать их не знаю, мало ли в тайге народу, может, они туристы. Да и нам спокойнее.
Дед обрадовался землянке, но виду не подал. Кирилл стал заглядывать в его глаза, снова пытаясь сквозь густые ресницы прочесть дедовы мысли. Мысли были темны, как ночной омут.
«А вдруг откажет? — боялся он. — Или продаст…»
— Живите, — сказал дед. — Отсиживайтесь пока. Бог вам судья, от своей кары никто не уйдет… А насчет еды — здесь дичи много. Олень, коза. Голубица поспеет — время глухарей бить. И прочая мелочь.
— Спасибо тебе, дедушка… Не знаю, как зовут тебя.
— Павел Лексеич. Ладно.
— Спасибо, Павел Алексеич. Да, вот еще что: может, найдется у тебя бумага или тетради чистые.
— Письма писать?
— Какие уж тут письма…
— Жили у меня год назад геодезисты, после них какое-то хламье осталось. Пошли, покажу. А зачем тебе?
Кирилл не ответил. Требовались усилия, чтобы после всего поверить в такую удачу. А пробудившийся Санька, из окошка увидев его веселую походку и глупое выражение лица, сказал себе:
— Живем еще.
5
Землянку рыли так: на сухом пригорке, поросшем ягельником и сосной, выбили широкую канаву. Фашинами из тальника застелили пол и укрепили стенки. Из лиственничных стволов нарастили шалаш, укрыли его лапником и корой, засыпали песком. Дерном замаскировали крышу и узкий, как лисья нора, вход. Внутрь втащили железную бочку, топором выбили в ней дверку, приладили трубу — получилась печка. Нары сколотили из тонких лиственниц — они пружинили как панцирная сетка. Навалили чурбаков, получились стулья.
У подножья пригорка, подо мхом, где близко лежала мерзлота, устроили ледник для хранения дичи. На стол дед отпустил досок. Потом расщедрился и для новоселья поставил ведро бражки — самогонку варить было недосуг.
Бражка была дурная, на табаке. Санька, напившись, плакал. Дед свалился рано, сказав: идите к себе, от греха. Санька, вылупив глаза, спросил:
— Боишься, рожа?
Дед закивал, засыпая.
— Продашь? — еще страшнее крикнул Санька.
Дед замотал головой. Кирилл, почти не пивший бражки из-за ее противного вкуса, потащил Саньку из хатона. Но Санька не ушел, пока не заставил Кирилла выпить еще две кружки гадости.
А наутро Кирилл, страдая головой, выполз из своей землянки, да так и остался лежать на животе, пораженный вольной прелестью солнечной тайги.
Не подымаясь с четверенек, он медленно и радостно слушал, ослепленный блеском росинок на ворсистом ягельнике и концах сосновых игл. Росой омытые, покачивались от тяжести сизые кусты голубики — она поспела за одну холодную ночь. Живой туман поднимался над ручьем и болотом. Живые птичьи голоса разливались над светлой тайгой. «Куплю, куплю!» — кричала кукушка. «Украл, украл!» — отвечала ворона. А как понять, кто кричит, плачет и щебечет в густом ельнике? Кому весело, кому страшно жить на свете? Но и тем, кому страшно, и тем, кому весело, — все равно хорошо!
Кирилл вскочил и побежал к реке. Раздевшись, он упал прямо в перекат. Упругие, щекочущие, жгучие струи смыли тяжесть, сама ушла куда-то похмельная боль. Он выстирал портянки, обсох и побежал проведать деда.
Дед спал на полу около лавки, завернув голову в полушубок и поджав босые ноги.
«Как он жил здесь? — подумал Кирилл. — Без людей, без семьи, с одной лошадью и собакой… А как я жил?»
«Как плохо я жил, — думал Кирилл, возвращаясь в землянку, — как все мы жили… И как давно это было. Не написать об этом. Не написать… И о нарах в два ряда, и о страшном грохоте мисок в столовке, и о соседях, с которыми жить не хотелось, а приходилось жить, — не написать». Будто не Кирилл жил там, а другой человек, и мысли, и желания того человека уже не понять нынешнему Кириллу. Что три дня лесной свободы с человеком делают… Шел Кирилл
