по солнечной августовской тайге и видел перед собой вольную землю без края, ни за что доставшуюся ему вольную землю, и вспоминал высокий забор да скупо урезанную пайку неба над ним…
— Пайка неба, по закону положенная мне пайка неба, — бормотал Кирилл, — двести грамм голубизны. На лесоделянке, конечно, добавку получали — то с ветром, то с солнышком, но она только голод разжигала. Ага, вот так и начинай, — сказал он себе, останавливаясь у входа в землянку.
Тут его словно кто в спину толкнул — упал на четвереньки Кирилл и пополз внутрь, раскидал ветки на нарах, достал тетрадь и обломок карандаша. Санька храпел. Кирилл отполз к выходу, скорчился, чтобы свет падал на бумагу, и написал:
«1 августа. Сегодня пайка неба голубая, теплая. Осталось мне их получить штук…»
Он подумал и зачеркнул последнюю фразу извилистой чертой, похожей на след человека, впервые блуждающего в незнакомом лесу.
Через полчаса очнулся Санька. Он увидел, что Кирилл пишет, не обращая внимания на него, больного, и жалостно застонал. Кирилл не обернулся. Санька, постонав, поднялся, перешагнул через него и отправился на поиски лужи — напиться и рожу умыть. До реки идти сил не хватило. Вернувшись, он стал звать Кирилла к деду опохмеляться, но тот ответил по-хамски:
— Не загораживай солнце, алкоголик.
Санька ушел, ворча:
— Образованные все стали, не подступись.
Вдвоем с дедом они допили бражку. Санька грустно пожевал гущу. Запарили чаек.
Разговаривая о том, что хорошо бы завтра сходить на охоту, просидели они у костра до полудня. Кирилл не показывался. Санька сходил за ним, когда дед сготовил кашу. Потом сходил, когда заделали борщ из банок. Культурный Кирилл оба раза изматерил его. Больше к нему не подступались. На закате, бледный и отощавший, он явился.
Глаза его психически блестели, руки дрожали, как у Саньки в былые времена, а косточка среднего пальца была стерта до красноты.
— Дурак, — сказал Санька. — Подохнешь.
Дед одобрительно кивал.
— Саня, пойми! — воскликнул Кирилл. — Я же хочу написать! Я так хочу написать, чтобы поверили! Все поверили: и в охране, и те, наверху. Ты думаешь, это так просто — жить в свое удовольствие, жрать, спать, бражку пить, а на бумаге лепить, будто в тайге пропадаешь с голоду? Ты попробуй! Ты напиши хоть вон того бурундука, как он шишку потрошит. Кажется, просто, а начнешь…
— А скажи на милость, зачем тебе бурундук?
— Ну, надо! Ну, пишу я, как ему завидую, с голоду подыхая… Да не в этом дело — все натурально, как в жизни, надо написать, а то что же? Они скажут — на пушку берет нас Кумков!
— Ну, садись, ешь. А чего не обедал?
— Да легче как-то пишется, когда голодный. Я пишу, — дед, слышь, — я пишу, как мы с голоду умираем, а этот приходит и орет: пошли жрать! Какое у меня после этого настроение?
Дед спросил:
— Ты что же, малый, каждый день так будешь баловаться или когда ни на то поохотиться сходишь?
— Как накатит…
— Не тронь его, — вмешался Санька. — Он нужное для нас дело делает. Тебе не понять. А на промысел ходить, дрова заготовлять и прочее по хозяйству я один буду.
— Ешь, работяга…
— Что же, если надо. Я, дед, ко всему приспособлюсь, если надо.
— Почему же ты раньше к человеческой жизни не приспособился? — спросил дед и испугался.
Но Санька не обиделся.
— Не вышло, значит. В первый-то раз я сдуру подсел, а во второй — судьба. Когда освободился, пошел ремонтником на дорогу работать, на дальний один околоток. Там нас трое таких было. Вот раз в получку всю водку выпили, те двое в магазин побежали за семь километров, а продавщица уже дрыхла. Они ее будить, она их… Ага. Один кричит: сейчас магазин подпалю! И прикурил для страху. Та в милицию позвонила, их в охапку и — суд. После мастер мне толкует: гляди, двоих загребли, третьему не миновать. Это точно, это закон такой есть. Правда, я до этого ничего не совершил, хоть и можно было совершить — держался. Как он мне это сказал, думаю: теперь все равно. Вот раз машина остановилась около нас, промтоварная развозка. Я и совершил — двадцать аппаратов «Зенит-3М». И — готов. Мастер точно сказал.
Помолчал. Дед опять спросил:
— А ты, малый, кого совершил?
— Я уже не помню, — ответил Кирилл.
— Врешь, скрываешь… Да мне все равно, я для разговору.
— Нет, я не то что не помню, — объяснил Кирилл, — а отвлекся как-то. Мысли не тем заняты. Вот ты спросил сейчас, а мне странно: почему я этой мурой занимался? Я не оправдываюсь, я правда так подумал…
— Вроде как бывает с бабой, — подсказал дед. — Пока уговариваешь, ну, думаешь, в лепешку расшибусь, а после вспоминаешь — удивляешься…
— Наверное, — неловко улыбнулся Кирилл.
— Ох, несчастье! — вздохнул дед. — И ребята-то молодые, здоровые… Душа у вас не на месте — так скажем.
— Почему — душа?
Дед разбил головешку в костре, поежился. Закат серым пеплом засыпало, серым прахом.
— Это мне так дед говорил, его колдуном считали у нас. Попы, говорит, считают, что человек с душой рождается, а я не согласен. Он рождается, чтобы искать ее, душу…
— Где искать?
Дед посмотрел на ребят. Санька пасмурный сидел, будто и не слушал, а у Кирилла глаза горели — как у кота. Сейчас он любую мышь проглотит.
— По земле, по жизни — где еще… Если найдет — счастлив человек. Что хошь делай с ним, а он — счастлив. А не найдет — станет мыкаться, жить не будет. И себе несчастье, и людям. Вроде вас вот…
— Интересно, — сказал Кирилл и потупил глаза.
— Ну, вали спать, ребятки. Голубица, гляди, поспела. Завтра в дальний распадок пойдем, там глухари должны быть. Лакомятся, прохвосты.
— Что же, по-твоему, душа вроде собаки? — сердито спросил Санька. — То уйдет, то приблужится…
— Ага, вроде вот Рыжика. Гляди, как он пригрелся у тебя. Ты гони его, ему греться вредно! Давай, давай спать — а уж завтра постреляем!
…Так и побежала их жизнь. Кирилл с утра усаживался на пенек у входа в землянку и, сколько замечал Санька, зачеркивал все, что успел написать накануне. Санька с дедом шли на охоту или готовить на зиму дрова. Они искали пологие, обогретые солнцем склоны, синие от терпкой ягоды, и из-за кустов стреляли глухарей и копалух — тяжелых, как бараны. Сизые перья птиц сверкали на солнце, как ножи хорошей, старой стали. Выстрелы тозовок были почти беззвучны. Оставшиеся в живых только перелетали метров на десять, любопытно косясь на убитых и радужно сияя хвостами. Жар-птицами казались они Саньке — жар-птицами, тяжело набитыми драгоценным мясом. Дед
