прежде всего нужно накормить, когда бы он ни пришел, хоть среди ночи.
— Филипп, а ты помнил, что я живу у вас? Я потому спрашиваю, что сама помнила и думала… Мы каждый день говорим о тебе, и все о тебе я знаю.
— А у вас как дела, Евгения Борисовна?
— Хорошо! — сказала она весело. Ненамного она была старше меня, вот только очень красивая и учительница.
— Что будем делать? — сказала она. — Мы каждый вечер с Дени играем в карты.
Я удивился: моя Дени играет в карты.
Она достала сигаретку и закурила.
— Филипп, а ты куришь?
Я посмотрел на нее и не отвечал. Она сказала:
— Ну, кури.
Только я закурил, вошла Дени. Я спрятал сигаретку и встал. Я ничего не говорил Дени, только смотрел на нее, опуская голову, она целовала меня в одну щеку, в другую, она смеялась и плакала. Дени радовалась мне и плакала об Ане и Боло.
— Хорошо ли живешь, дитя?
— Хорошо, Дени.
— Учителя тобой довольны?
— Да, Дени.
Евгения Борисовна смотрела на нас с хорошей улыбкой. Она усадила Дени пить чай.
— Филипп, мне сказали, ты идешь на золотую медаль?
Я вздохнул: я могу и серебряной не получить.
— Москва или Ленинград? — спрашивала Евгения Борисовна.
Она училась в Москве.
— Ленинград, — говорил я.
— Технический вуз или гуманитарный?
— Университет, — говорил я.
— На какой факультет?
Нет ответа.
— На физический?
— Можно, но…
— На филологический?
— Хорошо, но…
Физика, химия, математика — все легко и интересно, и век такой, но… С другой стороны, терпеть не могу учебников по литературе… Есть детская мечта, но я и не заикнулся о ней перед Евгенией Борисовной. Она спрашивала, что я читаю. Я сказал ей.
— Филипп! Ты застрял в девятнадцатом веке!
Всего лучше мы провели зимние каникулы. Я приехал на попутной машине. В углу в нашей половине стояла елка.
— Это все Женя, — говорила Дени.
Елка сияла в полутьме. В провалах темнеющих окон появились звезды. Снег скрипел под быстрыми шагами человека, и ему вслед пролаяла собака… Теперь я знал, что такое елка. Это спускающиеся лапы елей в снегу на фоне сияющих звезд. Это зимняя картина, где все — ожидание зелени и тепла лета. Это мечта. Я видел ели в снегу и звезды. Это была Россия. Вечерняя Москва сияла там, как елка. Ощущение холода означало: все-таки как далеко Москва. Но Москва была. Была и близко, как моя речь, как мое дыхание.
Она была в клубе. Я пришел туда и сел листать журналы. Она возилась с малышами, а те, кто постарше, особенно девочки, просили ее танцевать.
— Вы сегодня такая красивая, Евгения Борисовна!
— Покажитесь! Покажитесь!
— Мы не видели, как вы танцевали!
Я вышел из библиотеки, и она улыбнулась. Все притихли. Мы так хорошо танцевали, я думаю, она забывала хоть на миг, что она учительница и ее ученики наблюдают за нею. У девчонок неудобные талии и руки, мне с ними неловко. Евгения Борисовна затаенно глядела мне в глаза, слегка отклоняя голову, была отдельно от меня и вместе с тем со мной в каждом движении, в музыке, я чувствовал ее тело, было хорошо, как редко бывает хорошо.
Темно-синее небо сияло звездами: Большая Медведица, Орион. Она догнала меня по гребню сугроба, я увидел ее лунную тень и уступил дорогу. Поравнявшись со мной, она взяла меня за руку и близко посмотрела в мои глаза. Мне показалось, она хочет поцеловать меня. Невероятно, конечно, но в мою голову чаще приходят самые невероятные вещи. Туфли она несла в сумке, но и валенки на ее ногах казались такой же праздничной обувью, как и туфли.
— Как хорошо дома! — сказала она и встала у двери. Я смахнул веником снег с ее белых валенок. Дени собирала на стол, а в углу сияла елка.
Она сидела у нас, мы ели пельмени, выпили вина местного производства — из амурской голубики, а называется оно «Волжское». Дени с теплой улыбкой глядела на нас. Евгения Борисовна пела студенческие песенки, даже что-то выплясывала, Дени смотрела на нее и оживленно улыбалась, и до меня дошло, что не в первый раз все это делается, Дени знала все ее песенки. Часто, часто у Евгении Борисовны были горькие минуты, ее жгло какое-то разочарование, она впадала в отчаяние и плакала. Дени втихомолку собирала праздничный стол и звала ее, и всегда им становилось легче, и она распевала свои песенки, рассказывала смешное о школьниках, и Дени радовалась, что она опять весела.
Рано утром, еще при звездах, Дени будила меня, я ел горячую картошку с кетой, одевался в телогрейку и отправлялся в лес с нартой, такой легкой, пока она пустая. В деревне гасли огоньки, в небе гасли звезды, от снега светло, но скоро и вовсе рассветало. Так что все веселее становилось мне. Дорога, обходя кусты и равнины болот вдоль перелеска, уходила куда-то в неизвестность. Редкие сосны высились над делянками. Где-то стучал-стучал дятел. Как в детстве, казалось: я один на Земле в каменном веке. Я грузил три бревна и крепко привязывал их к нарте. Отдышавшись, я надевал лямку и торопился из каменного века домой. Свежий снег распушил лес, и провода телеграфной линии покрылись снегом, а деревья-исполины около питомника черно-бурых лисиц чернели, словно стояли в ночи. Над ними кружили вороны, глухо и тяжело перелетая с места на место. Запыхавшись, весь горячий, я влетаю в наш двор, и Евгения Борисовна хлопочет вокруг меня, пытаясь помочь.
Мы пилим дрова и все говорим, говорим до головокружения, на какой же факультет мне поступать. Мои устремления Евгения Борисовна называет то социологией, то эстетикой. А по вечерам она мне читает современных советских поэтов, но любимый ее поэт Александр Блок. И я свои устремления называю Поэзией…
Я звал ее кататься на лыжах.
— Филипп, у меня нет лыж!
— Найдем лыжи!
— Но я едва хожу на лыжах…
Лыжня увела нас далеко в лес в сторону делянки. Снег слежался, и можно было идти целиной между деревьев, над ушедшими под снег кочками, и лыжи не проваливались. Молодые дубки шуршали желтыми листьями, и лес чернел, и синели близко холмы Новой Руссы. Звук далеко проникал, и казалось — деревня совсем рядом и люди видят, как мы, оглядываясь друг на друга, скользим на лыжах и скользим, точно мы и не умеем без лыж ходить.
Она раскраснелась и победоносно глядела на меня.
— Устали?
— Нет еще!
Я снял лыжи и взобрался на дикую яблоню. Ярко-красные, созревшие и замерзшие ягодки висели редко на ветках. Дети ели и
