не доели. Птицы ели и не доели. Я срывал ветки и спускал вниз на снег. Она глотала оттаивающие во рту мягко-кислые ягодки и глядела вверх на меня, она смеялась:
— Как лиса на виноград!
Я спрыгнул вниз и провалился в снег.
— И тебя сейчас съем! — сказала она, подъезжая ко мне близко. — Но только что́ я скажу твоей бабушке?
Я поднялся, надел лыжи и тихо поехал назад. Возвращались мы молча и медленно и очень замерзли.
Зимний вечер. Она, домашняя, светлая, милая, варит себе ужин, я читаю ей вслух.
— Филипп, — сказала она, — а ты пишешь стихи? Покажи, а?
Я молчал. Мне всегда было странно: все пишут стихи, Ленка писала стихи, я один не писал, об этом никто не знал. Все думали: мне стихи писать так же легко, как все на свете.
— Нет, — сказал я со вздохом, — стихи я не умею писать.
Она удивилась:
— А ты пробовал, Филипп? Кому же писать стихи, как не тебе!
2
Часы на башне Петропавловской крепости пробили десять. Давно пора отправляться на медкомиссию. Я вбежал на пятый этаж, Алик все спал, накрывшись от света одеялом. Я разбудил его.
— Здравствуй! — сказал он и, продолжая лежать, протянул руку. — Я сейчас.
Он достал новенькую электробритву из кожаного чехольчика с зеркалом и зажужжал, разглядывая себя в зеркале. Он одевался медленно. Черноволосый, с правильными чертами лица, он был красив, как всякий современный молодой человек. Держался он выразительно. Одет он был великолепно: белая, как лед, нейлоновая рубашка, мягкий темный костюм, вспыхивающий блестками, как ночное небо звездами, галстук, ботинки заграничные. Мы спустились в буфет и выпили по бутылке кефиру. Алик поступает второй год и все знает — что и как. Если в этом году ему не повезет, его возьмут в армию. И меня тоже. Сначала мы зашли на флюорографическую станцию за ответом. Я взял свою бумажку, как-то странно было написано: «Видимых изменений нет». У Алика то же самое. Я успокоился — пока видимых изменений нет. На троллейбусе мы живо подъехали к главному зданию, где в гимнастическом зале вела прием медкомиссия. Один вид зала для меня радость. Нас, молодых парней, там было много и много врачей за отдельными столиками — все молодые женщины и все они снисходительно-оживленные. В одних трусах, складывая руки на груди и поеживаясь, мы стояли то у одного столика, то у другого. Нас осматривали, выстукивали, щупали. Если с легкими у меня все в порядке, значит, все в порядке, И мне смешно было подвергаться всяческим испытаниям-процедурам: слух, зрение у меня были отличные до удивления. И я, развеселившись, прыгнул на брусья, взмахом вперед поднялся на руки, сделал угол и легко выжал стойку, но мысль, что это могут принять за хвастовство, меня обескуражила, и я лениво сошел с брусьев. Но ребята смотрели с одобрением и тут же спросили: «Может быть, у тебя есть разряд?» Я сказал: «Второй». Алик сказал: «Считай, что ты принят в Университет». Я не поверил. Алик свел меня на кафедру физического воспитания, меня там записали и обещали следить, как я буду сдавать экзамены. Алик сказал: «Вот видишь, дело в шляпе!» И хлопнул меня по плечу. Я промолчал: не люблю фамильярности.
Теперь только ждать экзаменов.
Алик по утрам долго спал, потом старался заниматься и уходил в город один — у него там были друзья. Два узбека усиленно готовились. Они даже в библиотеку записались. Я жил как во сне. Готовиться — у меня и книг нет. А потом мы столько лет проходили в школе одно и то же, что не знать школьную программу было невозможно. Я бездельничал и скучал. Сходил в Эрмитаж — ничего, кроме головной боли, я не вынес оттуда. В Русском музее мне было уже легче. Приятно узнавать знакомые по репродукциям картины. Я больше всего стоял перед картинами Айвазовского. А вообще я еще весь жил на Амуре, в детстве…
У нас в комнате вечно сидела странная девушка Зоя Вишнякова. Она поступала на филологический, правда, как она сама заявила, без малейшей надежды выдержать конкурс (семь человек на место). Я спрашиваю, зачем же было ехать, если не было надежды. Она смеялась: побывать в Ленинграде — разве эта игра не стоит свеч?
— Ну, если так…
И она снова подсаживалась к Алику. Они вели светский разговор на современном уровне. Когда она уходила, Алик щелкал пальцами, что у него означало вполне понятную вещь. И мне становилось странно: неужели она такая? Зоя курила, вообще вела себя свободно и очень эффектно, и кое-кто в школе считал ее даже символом современной молодежи. Эти брючки, сигаретка, светлые глаза с просинью ресниц, походка с легким покачиванием и изломом — это еще бог знает что значит. Быть разочарованной — в чем? Ненавидеть, презирать — кого? Зоя знала бесконечное количество стихов наизусть, любила живопись — при всем том еле-еле школу кончила: «все так надоело».
Пока она молчит, я люблю на нее смотреть, даже как она курит. Все ее движения сильны и точны, лицо ее юное, по-мальчишески красиво, она великолепна! Если бы не раскрывала рта!
Сфера ее интересов — то, что модно. Имена, имена, имена — одни имена! Зато — «классики не в моде». Я спросил у нее: знает ли она, кого читают больше всего в мире? Она не знала. Я говорю — Толстого. Она не поверила. И Алик не поверил. С Аликом они уже в столовую ходят вместе. И был такой день, шел дождь, узбеки куда-то ушли, Алик и Зоя притихли у окна, и, похоже, я был лишний, и я смотался. И какое мне дело, говорил я себе, как Печорин, до жизни «честных контрабандистов»?
Но странно мне было думать о Зое, словно о том, было крушение впереди нас или не было.
Так давно…
Мапа (это дед мой, а вообще — старик) возвращался с охоты. Аня и Боло встречали его далеко от села. Собаки взвизгивали от радости и тащили нарту из последних сил. Мапа, бесконечно усталый, был добр и счастлив. Зимняя охота длится три месяца, потом еще три месяца. Летняя кухня — вся в инее — едва вмещала кабанью тушу. Боло считал беличьи шкурки, трогал медвежью голову и просил деда взять его на охоту. Аня смеялась:
— Куда тебе, Боло! Тебе бы с уроками справляться… Вот исключат тебя из школы, будешь знать!
А дед говорил:
— Боло, я хочу из тебя человека сделать, а ты…
— Все равно исключат, — говорил Боло. У него был решительный, несколько сумрачный вид. Аня глядела на него
