голос Анны Яковлевны:
— Здравствуй, Филипп?
Меня не хватало на имя-отчество, это явно невежливо. Между тем со мной стали здороваться Галка Нестеренко, дочка нашего пекаря, и Маринка Цветкова, дочка Людмилы Герасимовны. Я им отвечал, а потом пол-урока приходил в себя. А в шестом классе дело дошло и до Ленки.
Странная Ленка! Мы шли однажды в лес есть черную смороду, а возле конюшни жеребец лезет на лошадь… Не было бы Ленки — еще ничего, я совсем потерялся. А Ленка шла, словно сердилась на меня. И с тех пор — сколько лет прошло — все как будто сердится. Но она хорошая! Если я возьму и кину чем, она не кричит «чего ты» и все такое. Она скажет:
— Чем ты кинул, Филипп? Так больно.
Если я кидаюсь снежками, она постарается увернуться от всех моих снарядов, а потом и скажет:
— Сколько?
И ей весело: десять раз промахнуться — это позор.
Она такой крепыш. Летим вместе под гору, она не сдается, задыхаясь от смеха, а потом и шепнет:
— Перестань меня обнимать!
И мир предстанет в ином свете.
Все у нее выходит хорошо: как спускается в валенках по ступенькам школьного крыльца и оглядывается — иду ли я, как она несет портфель, или поет, или бежит — неловко, а хорошо. Рано утром, если я замешкаюсь, она тихонько ходит по гребню сугроба у моего окна. Я выбегаю, она и не взглянет, я вижу ее девчоночьи следы и маленькую фигурку впереди… А потом, уже на полпути, она скажет:
— Здравствуй, Филипп!
— Здравствуй, — говорю я. А мороз — за сорок! Сугробы выше окон, окна светят прямо в снег. Наравне с нами белый дым из труб. Снег скрипит под ногами чисто-ясно, и чисто-ясно светят звезды.
Однажды выходишь из школы, свет слепит глаза… Не успеешь оглянуться, сугробы сошли на нет: моря-лужи! Обходишь их, влезая на изгороди. Прибегаешь домой, срываешь со старых сетей поплавки, вырезаешь кораблик. Прутик — мачта, белый лист — парус, кораблик плывет… Ленка глядит на кораблик и уходит, и я ухожу, а кораблик плавает себе и плавает… Мы повзрослели — идет весна седьмого класса. Теперь я говорил первый:
— Доброе утро!
Возникали сомнения, может, правильнее: «с добрым утром»?
Ленка отвечала особенным голосом:
— С добрым утром, Филипп!
Я шел рядом с нею, а ее голос еще долго звучал во мне.
А дома мне Дени дает поесть, я говорю: «Спасибо!» Мапа на рыбалке накидывает на меня дождевик, я говорю: «Спасибо!»
— Что ты там шепчешь, дитя? — спросит дед.
— Ничего, — говорю, — стихи.
Вещи простые и ясные, если впитать в себя с молоком матери, — сколько тоски, вины и раскаяния потребовали они от меня! И всегда столько душевной сосредоточенности приходилось проявлять мне, чтобы просто сказать: здравствуйте! пожалуйста! спасибо! — что каждый раз, если мне вполне удавалось это, я скакал, прыгал, бросался бегом через все село домой, вообще чувствовал себя необыкновенно хорошим и всех людей на свете хорошими, особенно Анну Яковлевну. Она сказала, как всегда:
— Здравствуй, Филипп!
В ночь перед экзаменом я, к счастью, заснул сразу и хорошо выспался. Я вышел на улицу заранее и отправился в Университет не через мост Строителей, а по проспекту Добролюбова, дошел до стадиона имени Ленина, перешел Тучков мост на Васильевский остров и пошел назад… Солнце ярко сияло. Я нес в себе тишину сосредоточенности и рассеянно смотрел вокруг, больше на воду. Экзамен мы сдавали в аудиториях исторического факультета; а это налево, второй этаж, длинный коридор… Я шел и шел до поворота — вот где! Здесь царила атмосфера праздничности и страха. Девчонки, подтянутые в струнку, были особенно прелестны, неловки, красивы и жалки. Я смотрел на них спокойно, они улыбались мне, как товарищи по несчастью. Какой-то парень, верно студент-старшекурсник, остановился и прочел стихи, посмеиваясь над нами:
Опять над полем Куликовым
взошла и расточилась мгла
и, словно облаком суровым,
грядущий день заволокла…
Но голос его так хорошо звучал, стихи были настолько хорошие, наше комическое положение никак не ослабило трагического пафоса стихотворения Блока, — я был взволнован почти до слез, — и теперь каждого напутствовали словами: «Теперь твой час настал. — Молись!»
Я вошел в аудиторию, сказал тихо: «Здравствуйте!» — и взял билет. У меня что-то спрашивали, я не мог понять, что. Наконец, взяли у меня билет и посмотрели, какой номер. Я сел на свободное место у окна, вынул авторучку, попробовал перо и только потом взглянул на вопрос — так! На второй вопрос — так! Нельзя было не знать. Но я ничего не помнил. Это как водится.
Прошло немало времени, может быть целый исторический период, прежде чем я собрал все, что я знаю о «медном бунте» и о нэпе, и тщательно отсеял все неясности. Расчет был основан на том, чтобы сказать несколько точных фраз, и все. Я был готов вовремя и даже мог выбирать, к кому идти. Экзамен принимали три человека: старичок, который уже прослыл дотошным и опасным, молодой человек, который явно скучал, стало быть, вредничал, и молодая женщина, которая была приветлива и ко всем добра. Я в подобной ситуации выбираю самого опасного экзаменатора, нарочно. Старичок улыбнулся и ждал, ждал, а я никак не могу начать от волнения, он, старый интеллигент, встал, сказал: «Извините, я сейчас», — словно с сожалением прервал мой ответ, через минуту вернулся, я начал… Точные, выверенные с точки зрения истории и особенно русской стилистики, несколько фраз произвели на старика весьма приятное впечатление, он несказанно обрадовался и заторопился с переходом на следующий вопрос. Про нэп я читал Ленина, поэтому и второй вопрос не был дослушан.
— Вы нанаец? — спросил он.
— Да, — выдохнул я.
Старичок мечтательно повел головой и сказал, что был в наших краях, а был он в юности, стало быть, память о Дальнем Востоке — это его юность. Он с удовольствием поставил мне «отлично». Я пробормотал «спасибо» и выбежал вон сам не свой. Меня обступили: «пять», «пять», «пять» — пронесся по коридору ветер удачи.
Это не был экзамен. Та женщина или молодой человек — они бы меня слушали и спрашивали, старик только обласкал меня, и все. Между нами взаимоотношения «экзаменатор — абитуриент» были переключены снисходительностью старого интеллигента во взаимоотношения чисто человеческие. И так всегда было, когда я встречал на своем жизненном пути настоящих русских интеллигентов. Я это рано осознал, и моя мечта о великой жизни была часто связана с усыновлением меня вот таким старичком с его старушкой, и они жили непременно в Ленинграде… Я не помню, когда и откуда взялась
