кхе… И отвел глаза:
— Ваньку нашего, дружка-то, помнишь? Нет больше.
— Как? Неужели и он?..
— Тут, на огороде, и зарыт. Будет время, навести Ванюшку-то. Рад будет…
— Боже мой, скольких же нас, мальчишек… Скольких?
— Он вроде помоложе тебя был?
— Моложе.
— Вот и худо. Лучше бы в армии служил, может, и выжил! А таких стали в Германию отправлять. «Тятька, — говорит, — Не могу я туда уехать. Все братья в армии, а я — к немцам. Не могу. Спрячь меня!» В огороде, за домом, вроде пещеры вырыли, из подполицы лаз сделали. Там и сидел. А тут подсказал кто или что… Приехали и подожгли дом. Нас-то к дому не подпускали. Кричал он там, под землей. Звал все, воды просил… Откопали ночью, на руки не взять, испекся. Там и зарыли.
— Кричал! — не утерпев, вмешался совсем захмелевший Санька. — Помогли бы. Рвались бабы. Да вот Мишка Рябухин не пустил. Он… — И Санька грубо, забористо выругался.
— Кто?
— Мишка Рябухин. Он всю войну тут шкодил. Как немцы пришли, сразу к ним пристроился.
— Рябухин? — удивленно переспросил Василий.
— А кто ж еще! Он, сволочь! Но я его еще подсеку! Вот подожди, дядя Андрей, а я его подсеку! Я найду!..
— Раньше тут был, а теперь где он?
— Да нет, здесь он, в лесу! Ей-богу, здесь он, знаю! — стукнул себя в грудь Санька.
— А ты откуда знаешь? — спросил Василий.
— Видел я, — сказал Санька. — На прошлой неделе видел. В лесу дрова собираю, слышу, идет по болоту кто-то. Гляжу — он. Грязный, обросший. Рядом прошел. Если б у меня, маткин — не твой, оружие было, я стеганул бы его. Как он тогда нас мучил, да Настю вот…
Санька запнулся на полуслове, смущенно взглянул на Василия.
Василию будто шилом ткнули в левый бок. Он с трудом разогнулся.
— А что? — спросил тихо, взглянув на притихших деда Андрея и мать. — А что… Настя?
— Настя-то?.. Да ты наливай да допивай. Нечего беречь! — сказал дед Андрей. — А что Настя, Свет клином на ней не сошелся.
Он еще помолчал.
— Ребенок у Насти… А так все нормально.
Тихо было в погребе. Жарко стало Василию. Он попытался расстегнуть ворот гимнастерки, запутался в пуговицах.
— В том, конечно, не виновата Настя, — сказал дед Андрей. — Если только, что баба. Силой ее Рябухин. Сломал девчонку.
— А как бил, зараза! — вскинулся Санька, и Василий видел, как дед Андрей толкнул Санькину ногу…
Тихо было в погребе. И на улице тихо…
«Настя! Так вот как, Настя!»
— Тут всякое было, — сказал дед Андрей. — Кто живым в аду был, тот вот такое же видел! И вешали людей, и стреляли.
Василий смотрел себе под ноги. И может быть, от выпитого, или от всего разом, но вдруг так тошно стало!
— А в окопах, там что, думаешь, — рай? Рай, да? И в госпиталях — рай?
— Там ты с винтовкой, — помедлив, ответил дед Андрей. Он посидел еще немного, встал и, вздохнув, погладил Василия по голове.
— Что говорить, Вася…
— Посиди еще, дядя Андрей.
— Отдыхай, сынок. А мы еще придем, не раз придем. Ты отдыхай.
Кряхтя, дед Андрей вылез из погреба, за ним — Санька.
«Настя! Так вот как все, Настя! Что ж ты!»
— Отдохни, Васенька, — предложила мать. — Умойся да приляг. Усни.
2
Василий лежал в углу погреба, до подбородка укрывшись шинелью. Мать ушла куда-то, чтобы он мог побыть один, отдохнуть с дороги. Она и радовалась его возвращению, и плакала тихонько, незаметно смахивая слезы уголками платка. Василий лежал, и думалось ему о всяком.
Настя…
И вот будто видится ему, как он выходит из дома, накинув на плечи полушубок. В сиреневом сумраке, какой бывает только в вечернюю июльскую сенокосную пору, не тонут, а как бы растворяются и сады, и дома, и сараи, и пригорок, и дальний лес. Все кажется приподнятым немного, парящим в воздухе, в дымке, пропитанной ароматами вянущих луговых трав. Тихо звякнуло ведро, проскрипел ворот, стукнула дверь, промычала корова, и далеко-далеко за полями проехали на телеге, слышно, как протарахтели о булыжник колеса.
Над головой, просвистев крыльями, пронеслась стая уток.
Василий сидит на бревне у перекрестка, ждет.
Из прогона идет Настя, белеет ее платок. Василий поднимается ей навстречу. Они берутся за руки, взглянут друг на друга и улыбнутся. Идут к реке. Останавливаются на крутом берегу.
— Ну подожди. Не надо… Стыдно, — горячим шепотом говорит Настя.
— Чего стыдно?
— Да вон луна смотрит…
Мишка Рябухин был лет на семь старше Василия, Жил он на соседнем хуторе, километрах в двух от деревни. За несколько лет до войны по вербовке уехал куда-то на Север, приезжал только один раз, по телеграмме, на похороны матери. Неделю пил. Хмельной вынес из избы большую настенную фотографию под стеклом, на которой были запечатлены еще совсем молодые его отец в русской рубахе с застегнутым на все пуговицы воротом и мать — в платьице с кружевным воротничком, поставил на пригорок и метров с двадцати палил по ней из ружья до тех пор, пока не расстрелял в клочья…
3
Василий проснулся на рассвете. Он услышал непонятный протяжный звук, похожий на скрип колодезного журавля.
— Мама, что это?
— Алена плачет. Каждое утро…
Невмоготу было слушать это. Он встал и вышел на улицу. Прошел на Аленин участок. Бабка Алена сидела; на земле, прислонясь к стволу березы и уронив на колени руки. Она не постарела за эти годы, она будто ссохлась, потемнела вся ликом, как образ на старой иконе. Зрачки глаз стали острыми, колючими. И сами глаза в глазницах, как на больших темных блюдцах.
Василий подошел и поздоровался. Настя молча кивнула ему и отвернулась. Он видел, как она напряжена, как, не глядя, всем телом, спиной, затылком следит за Василием.
— Прогуляться, посмотреть вышел? — спросил дед Андрей.
— Да.
— Вот, — сказал дед Андрей, — Вася! Грех какой у меня на душе. Не на лошади, не на корове, на людях пашу! Где ж это слыхано! Как разбойник в старину. Земля меня не примет!
Дед горько покачал головой:
— Эх!
Василий молчал. Молчали и женщины, посматривали исподтишка то на Василия, то на Настю. Чувствовалось, все ждут, что же будет. Настя тоже это чувствовала. И вдруг она встрепенулась и побежала.
— Я приду сейчас! — крикнула не оглядываясь. — Я сейчас!
Она бежала к деревне. Неторопливо бежала, бесцельно. Все это понимали. И всем было совестно смотреть.
— Ну что ж, — сказал дед Андрей, — трогай, бабы. На Гитлера, на него, паразита, все запишем…
Настя шла шагом. Не шла, а
