брела, не глядя под ноги. Василий догнал ее и пошел рядом. Он не знал, что ей сказать, и она молчала. Так они и шли, ожидая чего-то.
— Что молчишь-то? — наконец тихо спросила Настя.
— А что говорить…
— Ждала я тебя… Дождалась… А помереть легче бы… Вчера хотела к тебе прибечь. Посмотреть, какой ты. Подумала, не захочешь. Зачем теперь я…
— Ну и какой?
— Такой… как был… — попыталась улыбнуться, так медсестры смотрят и улыбаются во время операции. Уж лучше бы не улыбалась.
— А я совсем состарилась… — Она говорила и говорила что-то.
Василий смотрел на затекшую дорожную колею. У обочины желтели скудные цветы мать-мачехи, Они ничем не пахнут, холодные.
— Ты меня слушаешь?
— Слушаю…
— Ну, я обратно пойду. — Она ждала. В ее глазах были надежда, мольба, крик: «Ну скажи что-нибудь, останови! Останови!»
Но он не остановил.
К вечеру пришел Санька. Улыбнулся синеглазо.
— Отдыхаешь? Привык маленько?
— Отдыхаю.
Василий повнимательнее присмотрелся к нему. Вырос за эти три года Санька. Вытянулся, как картофельный побег в погребе, светлый и ломкий.
Санька был нестрижен, наверное, больше года, волосы лежали на плечах, на воротнике засаленного немецкого кителя. От этого голова казалась большой. А шейка совсем тоненькая, детская. И узенькие палочки ключиц. Штаны на Саньке с толстозадого большущего человека, они подвернуты снизу несколько раз и подпоясаны ремнем ниже карманов.
— А я прутьев нарезал, — сказал Санька. — Верши сплетем, поставим на ручье, может, щук наловим. Только завтра мне, маткин — не твой, в Горомудино идти.
— Зачем?
— Колхозу на посев рожь дают. Принести надо.
— Где это Горомудино?
— А за Чихачевом. Верст тридцать. Наших человек шесть пойдет.
— Много понесете?
— Да пуда по полтора, по два.
— Снесешь?
— Снесу, — Санька призадумался, шмыгнул носом. — Надо, так снесу. Я вот буду дом строить. Один. Мамка больная, Мишка, брат, в армии, Нина, сестра, в Ленинграде.
— Слушай, возьмите меня, — попросил Василий. — Я тоже с вами схожу.
— Зачем тебе! Отдыхай.
— Нет. Пойду, — твердо решил Василий. — Когда вы идете?
Он чувствовал, что ему надо идти. Что здесь сейчас он оставаться не может. Надо ему куда-то уйти.
Вечером, уже в сумерки, Василий сказал о своем намерении деду Андрею. Дед Андрей не отговаривал Василия.
— Иди, — вздохнул дед, — Что же тут попишешь. Такая планида. Только себя не повреди, не бери много.
Вернувшись от деда, Василий сразу же лег спать. Но уснуть не мог. Ворочался на укрытой плащ-палаткой соломе. Под шинелькой было прохладно, а укрыться больше нечем.
«Ну вот и дома. Начинается гражданская жизнь. С пустого места».
Василий подумал, что и в тылах у нас живут сейчас не очень, не сладко живут. Жить надо!
Сначала Василию послышался шорох. Будто прошел кто. Хрустнули камушки под осторожными шагами. Снова стало тихо, но необычная тишина. Чутким натренированным ухом он уловил дыхание, почувствовал, стоит кто-то у дверей. Чего-то ждет, не решается. И Василий ждал, привстав, глядел на дверь. Что он там так долго ждет? Но вот несмело поскребли в дверь. Коснулись скобы.
— Вася, — задохнувшимся шепотом.
— Ну?
— Выйди на минутку.
Василий накинул на плечи шинель, вышел.
Темная была ночь. Ветреная. Тревожно гудели сосны, яблони раскачивали ветвями. Накрапывал дождь.
Василий вслед за Настей прошел в дальний угол сада. Остановились.
— Ты чего? — спросил Василий.
— Да так…
Она мерзла. Закутывалась в пиджак.
Василий ждал.
— Вася! — она порывисто схватила его за руку. — Не молчи, слышишь! Не могу я больше, Вася! Что хочешь со мной делай.
Она ухватилась за полы шинели, перебирала, мяла их цепкими пальцами.
— Не молчи только, слышишь. Не молчи! Не виновата я перед тобой, перед людьми, перед совестью не виновата! Не нарушила я клятвы. Силой он меня. Все знают… силой! А что мне теперь делать? Ребенок же… Он человек. Руки бы на себя наложила, да куда ж он один, малый. Вася, уедем куда-нибудь! Не молчи, Вася. Ты днем молчал и сейчас. Не могу я. Скажи хоть что-нибудь. Прости меня! Или ударь, ударь, легче мне будет! Ну!..
И ее пальцы ползли, ползли по шинели, хватались, заламывались.
Василию жаль было Настю. И хотелось ее приласкать, успокоить, да не мог. Не мог перешагнуть через себя. Но и оттолкнуть не мог.
— Не знаю я сейчас, — сказал Василий. — Не ждал такого…
Настя поняла все.
— Ну иди, отдыхай, — сказала тихо. — Я просто так пришла. Не приду больше. Не буду беспокоить. Ты уж прости…
Она сделала шаг. И Василий — шаг. И оба остановились. Зябко съежившись, она держала руку у подбородка, на узелке платка.
— Не знаю я, — повторил Василий.
Темная ночь была, беззвездная. Непроглядная…
4
Попутчики Василия были Санькины одногодки, но посильнее и повыносливее Саньки. А он уже к середине пути заметно устал и понуро плелся позади всех. Василий все чаще и чаще поджидал его, и наконец они остались вдвоем.
Они шли пустынными, сожженными деревнями, мимо новых кладбищ. Кое-где уже начинали строить, стучали топорами, рубили лес. На полях работали в основном ребятишки да женщины, перекапывали землю. Издали заметив Василия, бросали лопаты, напряженно всматривались: не свой ли? Василий проходил, и еще долго смотрели ему вслед, пытаясь угадать, откуда и чей. Иногда спрашивали, нет ли писем. Почтовая связь еще не была налажена, и письма передавали «по рукам», от деревни до деревни, с попутчиками.
Они вышли к разъезженной шоссейной дороге, к большаку. Санька предложил отдохнуть. Легли у придорожной канавы.
— А может быть, пообедаем? — сказал Санька.
Василий согласился. Он достал ломоть хлеба, который остался еще от привезенного, и несколько картофелин, что дала мать. Санька вытащил тряпицу, развернул ее, и Василий увидел нечто зеленое, рассыпавшееся комочками.
— Что у тебя? — спросил Василий.
— Хлеб, — ответил Санька. — Мама из травы испекла.
Он взял щепоть и бросил в рот. Василий тоже взял щепоть и долго-долго жевал, не в силах проглотить.
— Ешь мой хлеб, — предложил Василий.
— Нет. Спасибо.
— Бери!
Санька смущенно отщипнул крошечку, затем вторую.
— Давай напополам смешаем, тогда будет и много, и — ничего.
— Бери, бери.
— А как кончится?
— Тогда подумаем.
— Вот ужо верши поставим, рыбы наловим. Наедимся!.. Теперь не пропадем! Ведь я ж кремяный. Это, маткин — не твой, у меня головокружение. Всю зиму мох ели. А во мху ящерицы бегают. Говорят, яйца откладывают. Может, я не заметил, такое яйцо проглотил. Теперь в пузе так и бегает. Покоя нет!
Они помолчали.
— Сань, — спросил Василий. — А ты где Рябухина видел?
Санька сел, пристально, изучающе посмотрел на Василия, помедлил.
— Да здесь он, — сказал полушепотом, нахмурясь. — Я тебе точно говорю, здесь! Я ж,
