как можно чаще…
– Ты дотвердишься, – со зловещим спокойствием сказал полковник. – Я вообще советовал бы тебе отказаться от своего отряда, пока ты там не натворила дел.
– Ну уж нет!
– Ну, как знаешь. – Полковник допил стакан и встал из-за стола. – Может быть, тебе требуется еще одна хорошая взбучка, не спорю. Так я вас покину, Сергей…
Когда полковник ушел, Таня пересела поближе к Сергею.
– Дядясаша сегодня бьет себя хвостом по ребрам. С чего бы это?
– Бьет чем? – не понял Сергей.
– Господи, хвостом. Как тигр, понимаешь? Это я так говорю, когда он сердится. Вы с ним не поспорили о чем-нибудь?
– Да нет, я… я, знаешь, говорил с ним…
– О чем? Не о Финляндии? Дядясаша не любит, когда его расспрашивают про Финляндию.
– Да нет, я… я говорил о наших делах. О том, что мы с тобой решили.
– Ты с ума сошел! – Таня сделала большие испуганные глаза. – Сережа, ты просто сошел с ума: я ведь столько раз говорила тебе, что сама скажу это Дядесаше…
– Вот именно – столько раз! Ты уже полтора месяца собираешься!
– Ну так что же, просто я боялась. Ты думаешь, это так просто…
– Факт, что не просто. Поэтому я и решил поговорить сам, не сваливая это на тебя.
Таня вздохнула и замолчала, не решаясь спросить, чем же кончился разговор. Молчал и Сергей, машинально помешивая давно остывший чай.
– Господи, ну что ты как язык проглотил! – вспыхнула наконец Таня. – Не можешь сказать, что ли! Что ответил Дядясаша?
– Да что… – Сергей неопределенно пожал плечами. – В общем, знаешь, ничего не ответил. В общем-то, он считает, что еще рано. Слишком, дескать, вы оба молоды, чувство еще незрелое, и вообще эти школьные романы скоро забываются…
У Тани глаза наполнились слезами.
– Я так и знала, – сказала она с тихим отчаянием. – У меня было предчувствие, что должно случиться что-то плохое. Только я думала, что это насчет контрольной по украинскому. Сережа, ну как это так получается, что нас никто не понимает из старших? И даже Дядясаша!
– Что ж делать, – отозвался Сергей. – А ты, Танюша, не расстраивайся из-за этого слишком сильно… Конечно, это жаль, что так получается, но… ты понимаешь, мне кажется, расстраиваться из-за этого не стоит. Ну, раньше это действительно было необходимо, без согласия вообще не женились, а теперь что ж…
– Господи, я знаю, что можно жениться без согласия. Мы, например, так, наверное, и поженимся. Но мне это очень тяжело, понимаешь? Твоя мама против, Дядясаша тоже против…
– Он не то чтобы против, – поправил Сергей. – Он просто советует не торопиться…
– Ну да, так всегда говорят, когда не хотят сказать прямо. Ты понимаешь, Сережа, это вот самое обидное, такое непонимание… – Таня громко всхлипнула. – Когда любишь, то хочется, чтобы все вокруг желали тебе счастья и чтобы все поздравляли и радовались вместе с тобой… А получается, что никто и слушать не хочет!
– Да ты успокойся… Ну что ты, в самом деле, а, Танюш…
– Я уже… успокоилась, – дрожащим голосом сообщила Таня. – Просто мне так вдруг стало обидно! Знаешь, Сережа, я вот твою маму совсем не виню, потому что я понимаю: ей просто страшно за тебя, что я не сумею быть хорошей женой. Я ведь прекрасно знаю, что произвожу на всех несерьезное впечатление…
– Да ну, глупости.
– Ничего не глупости, я знаю! Мать-командирша еще недавно мне сказала, что мой муж – если, мол, я когда-нибудь выйду замуж, – так он будет самым разнесчастным мужем на свете. И вообще пилила меня полдня. А все из-за того, что я молоко поставила и пошла звонить Люсе насчет уроков, а оно убежало. Так что я вовсе не думаю винить твою маму за то, что она меня не любит и что вообще она против. Но почему Дядясаша!
– Может, по этому самому и он, – улыбнулся Сергей. – Пожалуй, я тоже произвожу на него несерьезное впечатление.
– Ну что ты! Нет, Сережа, здесь это тоже из-за меня, я уж чувствую, – печально сказала Таня. – Просто Дядясаша считает, что я еще щенок. И вообще я уверена, что люди моего возраста для Дядисаши просто не существуют. Они для него как мошкара. Конечно, разве можно по-настоящему любить в какие-то несчастные семнадцать лет! Вот если бы нам было хотя бы по тридцать – тут Дядясаша не возражал бы, ясно!
– Ну-ну, хватит тебе злиться. – Сергей успокаивающим жестом тронул ее руку.
– Да я и не злюсь, мне просто плакать хочется.
– Ну, поплачь и успокойся.
– А ну тебя! Ты тоже какой-то бессердечный, знаешь.
– Какой же я бессердечный? Просто я не впадаю в панику, а смотрю на вещи более спокойно. Ничего ведь страшного сегодня не случилось, верно? Я, если хочешь знать, и не думал никогда, что Александр Семеныч так с первого захода и согласится. Вот он теперь все это обдумает, взвесит, потом мы еще раз поговорим, уже втроем. Я почему-то думаю, что мы его в конце концов уломаем. Вот мамашу мою – ее труднее…
– Сережа…
– Да?
– А может быть, мне стоило бы поговорить с твоей мамой, как ты думаешь?
– Да ну-у, нет… – Сергей подумал и решительно мотнул головой. – Ничего не выйдет, вы с ней просто общего языка не найдете.
– Глупости ты говоришь, не может этого быть. Как это так – не найдем общего языка?
– А вот так. Нет, Танюша, лучше не пробуй… Я ведь знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.
– Ну, смотри, – задумчиво сказала Таня. – А мне все-таки кажется…
5
Шибалин прошелся по комнате и, подойдя к висящему возле двери календарю, оторвал листок «25 декабря». Кривошеин искоса взглянул на него и снова опустил голову, покручивая в пальцах забрызганную чернилами линейку. Фигура инструктора, молодцевато затянутая в гимнастерку без петлиц, вызвала в нем приступ внезапного раздражения. «Подыгрывается под комсомольца двадцатых годов, под этакого Павку Корчагина, – подумал он. – А что в нем самом комсомольского… типичный аппаратчик…»
– Вообще я должен сказать, что в горкоме организация сорок шестой школы стоит не на высоком
