тоже погрузился в сбор ягод.
– Я собираю бузину для вашей матушки, – после некоторого молчания смиренно оповестил ее лейтенант.
– Вот как…
– И мне попался куст как раз рядом с вашим.
– Да, я вижу, только не понимаю, как это могло случиться.
Энн теперь собирала ягоды с западной стороны своего куста, а Боб – с восточной своего. Наклоняя к себе ветки, он раскачивался вместе с ними то в сторону Энн, то от нее, то снова к ней.
– Прошу прощенья, – сказал он, когда, качнувшись в очередной раз, едва не столкнулся с ней.
– Зачем вы это делаете?
– Ветер раскачивает куст, а куст раскачивает меня.
Свое отношение к подобному утверждению, в то время как в воздухе не ощущалось даже самого легкого дуновения, Энн выразила молча одним красноречивым взглядом, а Боб продолжал:
– Боюсь, вы перепачкаете ваши хорошенькие пальчики этими ягодами.
– Я в перчатках.
– Ну понятно, как это я не сообразил! Разрешите помочь вам?
– Ни в коем случае.
– Значит, вы обижены?
– Вовсе нет.
– Тогда пожмем друг другу руки?
После некоторого колебания Энн нерешительно протянула руку, и Боб тотчас ее схватил.
– Ну, довольно, – возмутилась девушка, поняв, что он не намерен отпустить ее руку.
Но он продолжал ее держать, и она сделала попытку вырвать руку, отчего Боб вместе с кустом качнулся к ней, а она – к нему.
– Я боюсь отпустить вашу руку, – сказал моряк, – потому что тогда вашу рею отнесет назад, а вас может бросить на шканцы.
– А я требую, чтобы вы отпустили!
Он подчинился, и она отлетела назад, но отлично устояла на ногах.
– Это напоминает мне те дни, когда, вися на рее немногим толще этого сучка, где-нибудь над Атлантическим океаном, я думал о вас. Я видел вас в своих мечтах так же отчетливо, как вижу сейчас.
– Меня? А может быть, какую-то другую особу? – высокомерно возразила Энн.
– Нет! – воскликнул Боб, для пущей убедительности сотрясая свой куст. – Поверьте мне, я не думал ни о ком – только о вас, все время только о вас, – и когда мы пересекали канал, и когда мы были возле Кадиса, и во всех битвах, и под обстрелом. Ваш образ являлся мне в дыму сражений, и я думал: «Если меня поглотит морская пучина, вспомнит ли Энн обо мне?»
– Когда сошли на берег после битвы при Трафальгаре, вы думали иначе.
– Да, видите ли, какое дело, – философски заметил лейтенант, – бывает такая странность на свете. Вы, верно, не поверите, но когда мужчина находится в разлуке с женщиной, которая ему милее всех в целом порту… я хотел сказать – в целом свете, у него может возникнуть что-то вроде временной привязанности к другой женщине, причем это ничуть не мешает прежнему чувству, и оно течет себе и течет где-то в глубине, совсем как прежде.
– Я не могу этому поверить и никогда не поверю, – сказала Энн твердо.
Появилась Молли с пустой корзинкой, которая была тут же наполнена ягодами, уже сорванными и грудами лежавшими на траве, после чего Энн вместе с Молли отправилась домой, холодно попрощавшись с лейтенантом.
В тот же вечер, когда Боб куда-то отлучился, мельник предложил подняться на чердак, поглядеть из окна на иллюминацию и фейерверк в городе и порту в честь короля, который, как повелось, и в этом году прибыл на курорт. Втроем они поднялись по лестнице на пустой чердак, расселись на стульях у слухового окна и погасили свет: Энн с матерью поместились впереди, а мельник с трубкой позади и несколько поодаль. Пиротехнические забавы в порту еще не начались, и миссис Лавде вполголоса переговаривалась с мельником, получая от него довольно односложные ответы. Вдруг Энн показалось, что на чердаке появился еще кто-то, и в ту же секунду она почувствовала, что это Боб тихонько приближается к ней в темноте, однако, видя, что остальные ничего не замечают, она не произнесла ни слова.
Внезапно все темное пространство небосвода на южной стороне вспыхнуло, освещенное огнями ракет, пущенных одновременно со всех стоявших на рейде кораблей. И в этот миг чья-то теплая ладонь легла украдкой в темноте на руку Энн и нежно ее сжала.
– Ой! – воскликнула девушка, вскакивая со стула.
– Какая ты нервная, дитя мое, – укоризненно произнесла миссис Лавде. – Ну можно ли пугаться фейерверка, да еще на таком расстоянии…
– Я никогда прежде не видала ракет, – пробормотала Энн, с трудом приходя в себя от испуга и удивления.
Миссис Лавде заговорила снова:
– Хотела бы я знать, куда девался Боб.
Энн ничего не ответила, поскольку силилась освободить свою руку и была целиком поглощена этим занятием, а что думал по этому поводу мельник, осталось невыясненным: он не пожелал поделиться своими мыслями – быть может, потому, что разговоры мешали ему получать удовольствие от трубки.
Новая партия ракет взлетела в воздух.
– Нет, это неслыханно! – сквозь зубы пробормотала Энн, подпрыгнув на стуле: вместе со взлетом ракет вторая рука обвилась вокруг ее талии.
– Бедное дитя, если это так тебя волнует, отойди от окна подальше, – заметила миссис Лавде.
– Да, конечно, – пробормотала послушная дочь.
Прошло еще несколько минут, и покой Энн ничем более не нарушался. Затем из мрака донеслось негромкое, осторожное покашливание.
– Как, Боб? И давно вы здесь? – осведомилась миссис Лавде.
– Нет, недавно, – хладнокровно ответил лейтенант. – Я услышал, что вы все забрались сюда, и вошел тихонько, чтобы вам не мешать.
– Почему вы не носите сапоги с каблуками, как всякий добрый христианин, а подкрадываетесь в темноте, словно кошка?
– Переобуваясь в домашние туфли, я не рискую наследить вам на полу.
– Это верно.
Тем временем Энн мягко, но настойчиво старалась оторвать руку Боба от своей талии; главное затруднение состояло в том, что едва ей удавалось освободить талию, как в плен попадала рука, а как только освобождала руку, в плен попадала талия. Почувствовав, что борьба бесполезна, так как ее противник невидим, да и ей самой будет неприятно, если другие сделаются свидетелями этого поединка, она поднялась и, заявив, что не желает больше смотреть, стала ощупью спускаться с лестницы. Боб почти тотчас последовал за ней, оставив мельника наедине со своей супругой.
– Дорогая Энн… – начал Боб, сбежав вниз и обнаружив Энн в гостиной при свечах, но она ловко проскользнула мимо него и скрылась за другой дверью.
Схватив свечу, он последовал за ней в соседнюю маленькую комнату.
– Дорогая Энн, позвольте мне вам сказать… – повторил он, как только свет свечи вырвал из мрака ее фигуру.
Однако он не успел больше ничего прибавить, так как она прошла мимо
