него и скрылась в пекарне. Он упрямо направился туда же. Оглядевшись по сторонам, он увидел ее в глубине комнаты, из которой уже не было второго выхода.
– Дорогая Энн, – еще раз начал он, ставя на стол свечу, – вы должны постараться простить меня, право же, вы должны. Я люблю вас больше всех на свете. Ну пожалуйста, постарайтесь меня простить! – и, глядя на нее с мольбой, он взял ее за руку.
Грудь Энн бурно вздымалась и опускалась, словно море в часы прилива, но взор был по-прежнему потуплен долу, и когда Боб, осмелев, отважился легонько притянуть ее к себе, она вдруг неудержимо разрыдалась и воскликнула:
– Я не люблю вас, Боб, не люблю! Я любила вас прежде, а теперь не люблю… Не могу больше вас любить, не могу, вы были слишком жестоки ко мне! – и она порывисто отвернулась от него, продолжая всхлипывать.
– Да, да, я поступил ужасно плохо, я знаю, – повинился Боб, искренне удрученный ее горем. – Но если бы… если бы только вы могли простить меня… Клянусь, я бы никогда не огорчил вас больше. Вы прощаете меня, Энн?
Но она только рыдала и отрицательно трясла головой.
– Давайте помиримся, забудем это. Ну прошу вас, любимая, скажите, что мы помирились.
Она выдернула у него свою руку и, не отнимая платка от глаз, сказала:
– Нет!
– Ах так! Ну, хорошо! – с внезапной решимостью заявил Боб. – Теперь моя участь мне ясна! И если до вас когда-нибудь донесется весть, что со мной что-то случилось, помните, жестокая и бездушная девушка, что все это дело ваших рук. – И с этими словами он в несколько шагов пересек комнату, вышел в коридор и оттуда – во двор, с треском захлопнув за собою дверь.
Энн отняла платок от глаз и, чуть приоткрыв рот, уставилась мокрыми от слез, широко раскрытыми глазами на дверь, за которой он исчез. Несколько секунд она стояла так, не дыша, затем повернулась, упала головой на стол и разрыдалась еще горше. Она рыдала, захлебываясь слезами. Горе ее казалось безутешным: все, что таилось на дне души, все, что она подавляла в себе со дня приезда Боба, вырвалось наружу, сломав преграды.
Но все имеет конец, и, оставшись одна в большом пустом старом доме, она стала понемногу успокаиваться, и наконец рыдания ее утихли. Тогда, взяв свечу, она поднялась к себе в спальню, умылась и посмотрела в зеркало, желая удостовериться, в какое страшилище себя превратила, но зрелище, против ожидания, оказалось не столь ужасным, и она снова спустилась вниз.
В нижних комнатах по-прежнему никого не было, и Энн присела на стул, раздумывая над словами Боба, стараясь проникнуть в их смысл. Она боялась даже помыслить о том, что, быть может, он решил снова уйти в море, даже не повидавшись с ней, и, напуганная тем, что натворила, объятая тревогой, стала ждать его возвращения.
Глава 40
Деловой визит
Ее тревожное ожидание было нарушено легким стуком в дверь, после чего послышался шорох, словно чья-то рука шарила в темноте, нащупывая дверную щеколду. Дверь немного приотворилась, и в щель глянуло мертвенно-бледное лицо дядюшки Бенджи.
– Ох, господин Дерримен, как вы меня напугали!
– Ты одна здесь? – шепотом осведомился старик.
– Маменька и мистер Лавде где-то в доме.
– Хорошо, – сказал старик, входя в комнату. – Я совсем замучился, просто до смерти, и снова подумал о тебе – именно о тебе, дорогая Энн, а мельник мне не нужен. Если б только ты могла взять это и подержать у себя несколько дней, пока я не подыщу какого-нибудь хорошего местечка… Если б только ты согласилась! – и, совсем запыхавшись, он поставил на стол металлическую шкатулку.
– Как! Вам пришлось выкопать ее из погреба?
– Да. Мой племянник пронюхал про нее – как, ума не приложу! Но только он и молодая особа, с которой он где-то познакомился, рыщут по всему дому. Я работал, как землекоп, чтобы вырыть ее, пока они шарили в соседнем погребе. А теперь скажи, куда ты ее спрячешь, голубка? Здесь, ты знаешь, всего несколько бумажек да мое завещание, ну и прочие мелочи. Ох, беда мне, я просто с ног сбился и едва не умер от страха!
– Я пока спрячу ее здесь, а потом придумаю что-нибудь получше, – сказала Энн, взяв шкатулку. – Господи, да какая же она тяжелая!
– Да-да, – поспешно сказал дядюшка Бенджи. – Шкатулка-то ведь железная. Ну пожалуйста, позаботься о ней, а уж я постараюсь, чтобы ты об этом не пожалела. Ах, ты очень славная девушка, Энн. Жаль, что ты не моя дочка!
Энн посмотрела на дядюшку Бенджи: ей уже давно было понятно, что старик по-своему привязался к ней, – и бесхитростно спросила:
– Почему вы так говорите?
– Ладно, оставим это. Куда ты спрячешь шкатулку?
– Сюда, – сказала Энн, подходя к окну: подоконник откидывался, как крышка, и под ним был деревянный ящик, какие нередко встречаются в домах старинной постройки.
– Ну что ж, пока, пожалуй, сойдет, – с сомнением сказал дядюшка Бенджи.
Они поставили шкатулку в ящик, Энн заперла его на ключ и передала ключ старику.
– Но я не хочу, чтобы ты помогала мне задаром, – добавил старик. – Я ведь никогда так не поступал, верно? Вот это я приготовил для тебя. – И он протянул Энн небольшой бумажный сверток.
Она взяла его и с любопытством повертела в руках.
– Я давно собирался это сделать, – сказал Дерримен-старший, не отрывая глаз от свертка, который она продолжала держать в руке, и вздохнул. – Ну же, разверни его, моя милая! Я давно собирался это сделать.
Энн сделала, как он велел, и увидела двадцать аккуратно уложенных новых гиней.
– Да-да, это для тебя. Я давно собирался! – еще раз повторил дядюшка Бенджи и опять вздохнул.
– Но за что? Ведь ничего такого я не сделала! – возразила Энн, протягивая ему обратно деньги.
– Не говори так! – воскликнул старик, зажмурившись. – Убери, убери их… Послушай, если ты действительно не хочешь их принять… Нет, убери их, дорогая Энн: они принадлежат тебе, потому что ты хранительница моего секрета. Спокойной ночи. Возьми их, они твои.
Но, сделав несколько шагов к двери, он обернулся и произнес озабоченно:
– Ты же не потратишь их впустую, милая: на наряды, или ярмарочные гостинцы, или на какие-нибудь безделушки?
– Нет, конечно, – заверила его Энн. – Но, право, я бы хотела, чтобы вы взяли их.
– Нет-нет! – отказался старик и отпрянув в сторону, чтобы не видеть блеска монет, но, выйдя в коридор тут же вернулся обратно. – И ты не будешь никого ссужать
