(рис. В. Ткаченко)
Атаман проснулся утром и спрашивает у Гуся: „Какой ты сон видел?“ Гусь отвечает: „Поставил я во сне слопец[58], в который попало 40 тетеревей; один еще ходит, и тому не миновать“. Атаман, поняв, в чем дело, стал ругать Гуся. Гусь схватил палицу и снял у него голову; жену и дочку связал вместе спинами и спустил на плоту с речного порога по реке Сойде. Сам Гусь с сыном переселился в город Каргополь, где и умер. Сын его давным-давно писал из Питера крестьянам, чтобы они искали на Гусевой поляне богатство, покрытое сверху камнями и бороной[59]. Ухтозеры искали этого клада и нашли только куски какой-то шелковой материи».
Три братца — три Иванца
Жили-были три братца, три Иванца, у них были три снохи, все Евгении. Вот случилось трем братцам, трем Иванцам полевать[60]. Отправляются в лес. Шли, подошли, увидели тетеру на ели, хотели застрелить, смотрят, а у ружья-то нет замка. Вот один братец Иванец и говорит другому братцу Иванцу: «Сходи домой, возьми замок, а я тем временем огня разведу, и съедим тетеру». Как только один ушел — другой говорит третьему братцу Иванцу: «Долго проходит; ты полезь на ель и поймай тетеру». Братец Иванец влез на ель и хочет поймать тетеру, а та между тем вспорхнула и села на другую ель. Вот он, сидя на ели, раскачивается и хочет перепрыгнуть на другую ель. Прыгнул, да не на другую ель, а на землю и убился. Приходит братец Иванец и видит, что младший братец Иванец лежит на земле, и говорит среднему братцу Иванцу:
Братец Иванец тащит из ямы братца Иванца (рис. В. Ткаченко)
«Ты, братец Иванец, и не подождал меня, застрелил тетеру, да и позавтракал». Пошли они дальше. Вдруг собака их напала на след какого-то зверя, побежала за ним, добежала до пропасти и вскочила туда. Пришли два братца Иванца к яме и видят, что нет собаки. Старший братец и говорит: «Я тебя привяжу за ноги веревкой, а ты в эту яму спустись, и когда поймаешь тетеру, затряси за веревку, и я тебя вытащу». Средний брат послушался слов старшего брата, спустился в яму и немного спустя затряс ногами. Брат потащил его. Тащит, потащит, а вытащить не может. Собрал все свои силы, вытащил братца без головы и положил его на землю возле ямы и думает: был ли брат с головой или нет. Пришел домой и спрашивает у снохи: «Евгения, была ли у братца голова?» Та отвечает: «Утрось блины кехтал[61], а головы посмотреть не догадалась».
Братец Иванец влез на ель (рис. В. Ткаченко)
Рассказ крестьянина П. Иванова
Знавал я мужика, тоже с Пельшины, такой дурной мужичонка, дурнее меня. Он-то и рассказывал, как нечистый носил. На Пельшине-то Егорьев день пивной праздник. «Я, — говорит, — с Егорьева дня пировал долго, пировал, пировал, да вижу: мужики-то беруччо за соху. Стой, думаю, будет и мне пировать; да пуще баба ругаеччо, поедом съела. Встал я утром ранехонько, нашел немножко винца, опохмелился да и говорю бабе: „Баба, я седни пойду в кузницу, надо сошники[62] товарить да начинать пахать“. — „Дак що? Ступай, будет уж пировать-то. Смотри-ка, все пашут, а у тебя сошники еще не готовы“, — и пошла, и пошла. Я схватил скорее шапку да сошники и побежал, а она еще на дорогу-то напевает. До кузницы не шибко далеко, иду это я потихоньку, и всего-то версты с четыре; думаю, все равно день-то манит, а в голове-то не то щобы шумит, а так неловко, ну, знамо, дело с похмелья. Вдруг, братец ты мой, нагоняет меня мужик на лошади, и мужик-то знакомый. — „Садись, — говорит, — паре, подвезу“. Я сел, и поехали. Едем да разговариваем. Подъехали к кабаку, мужик остановил лошадь. „Выходи, — говорит, — выпьем по стаканчику. Я привяжу, — говорит, — лошадь, да и иду за тобой“. Я вошел в кабак, выпил стаканчик, сижу, дожидаюсь мужика, а его нет да и нет. Вышел из кабака, смотрю: ни мужика, ни лошади нет, их и след простыл. Ну, думаю себе, видно, неохота ему меня везти-то, и обманул, и пошел я, братец ты мой, один; до кузницы недалеко, скоро дойду. Вот иду, смотрю: стоит солдат, да и с ружьем. „Куда ты, — говорит, — черт серый, лезешь, или не видишь, что здесь караул“. Что, думаю, за оказия, какой такой караул. „Да какой, — спрашиваю, — служба, караул-то тут?“ — „Дурак, видишь, застава, да ты, приятель, откуда?“ — „А с Пельшины мы, — говорю, — будем“. — „Никакой я Пельшины не слыхал, где это такая Пельшина?“ — „Да в Вологодской губернии“. — „По кой это черт тебя сюда-то несет?“ — „В кузницу, я, служба, пошел, сошники наваривать“. — „Давно ли из дома-то?“ — „А часа с три; не боле будет“. — „Ну, дак скоро это тебя леший нес. Ведь ты пришел в Казань, верст триста за Москву, будет это Казань-то“, — говорит солдат. Вот те, думаю, раз, и взаправду меня черт носил. А служивый только хохочет, ему что? Не пахать, и надо, отстояв свои три часа, да и в казармы, а мне до Пельшина далеко. Расспросил я служивого, как мне пробраться домой, и пошел. Думаю себе, хоть и не так скоро, как черт меня нес, а все-таки дойду. Иду это я себе потихоньку, вдруг догоняет меня тройка, ямщик едет порожним. „Садись, — говорит, — подвезу“. Я сел, едем потихоньку, приехали в Москву, все как следует, да прямо к трактиле. Приходим в комнату, все как следует, трактил, дак трактил и есть, как и у нас в Кадникове. Ямщик заказывает чаю, принес нам половой приборы. „Дайте-ка нам, — говорит, — полумерок водки“. Принесли и водку, рюмки, все как следует. Ямщик наливает рюмку. „Пей“, — говорит. „Нет, брат, ты начинай“. Тот выпил, наливает другую. Я взял рюмку, хочу пить, да и перекрестился. Как, братцы вы мои, перекрестился, так ни Москвы, ни трактира, ни ямщика и не стало, а сижу я на елке, и еловая шишка в руках, а деревня-то наша и видна с елки-то. Дак вот какую штуку сыграл со мной леший, да скоро же он, ребята, и
