молитву». Мужик подошел и спрашивает: «Ты крещеный? А ну перекрестись». Тот перекрестился и прочитал «Отче наш». Тут мужики подобрали парня и увезли домой. Только даром ему это не прошло: отморозил парень и руки, и ноги, а все-таки и тепере жив.
Один мужик увидал, что лежит человек (рис. Л. Альбрехта)
Дак вот, значит, и опасно лесовать с наговором-то. Наговор наговору рознь.
Сообщ. Суровцевым
—
Сек мужик в лесу перелет (дрова, которые пролежали лето срубленными. Рубят обыкновенно весной для обдирки скал, потом оставляются, и если скалы драли близко, то на следующее лето срубленные березы употребляются на дрова), насек поленницу и ушел. Только приходит на другой день рубить дрова, а поленница вся раскидана в разные стороны. Что за оказия, кто раскидал? Кажись, и прийти некому да некогда. Собрал мужик дрова, принялся опять рубить, нарубил, склал в поленницу и ушел. Назавтра опять приходит, смотрит — дрова опять раскиданы. Плюнул мужик да и говорит: «Видно, леший поленницы у меня раскатывает». Только что помянул лешего, вдруг, откуда ни возьмись, приходит к нему мужик. «Давай, — говорит, — дядя, помогу». — «Помоги, помоги». В это время мужик колол березовый кряж (бревно), коим заколачивал. «Суй, — говорит, — вот руки-то в щель, раздери мне кряж-то». Тот только засунул руки в щель, мужик лишь выколунул клин-то. Э! Тот и заорал нечеловечьим голосом, да ну бежать с кряжем-то, и рук выдернуть не может. «Ладно, — говорит мужик, — потом поленниц раскидывать не будешь».
Да ну бежать с кряжем-то, и рук выдернуть не может (рис. Л. Альбрехта)
Рассказ крестьянина А. Панова
Раз осенью я ходил по лыко вместе с Лаврушом с Мосиева (деревня). Дело это было около Покрова, подмерзло. Вот мы идем долбинкой (тропка), а время не рано, перед потемками. Вдруг слышим пение, вот поет кто-то. Да и раз я и говорю: «Лавруш, слышишь?» — «Слышу, — говорит, — кто-то поет». Слов разобрать не можем, а голос слышим. Ну, это так и оставили, мало ли кто поет. Попошли немножко, видим, березняк, такой хороший. «Давай, — говорю, — Лавруш, подерем этот лык». Он отошел эдак в сторону от меня, срубил березу, дерет себе лыка, я тоже. Вдруг как закричит во все горло, я испугался, да к нему ну бежать. Прибежал, спрашиваю: «Что ты, Лавруш?» А он и слова выговорить не может, только молчит. Еле-еле пришел в себя и говорит: «Пришла, — говорит, — ко мне девка, высокая, белая, косы распущены, да как схватит меня рукой за галстук (шарф), и галстук сорвала». Я посмотрел, а у него на шее пятно большущее, багровое, как будто пальцем придавлено. «Ну, — говорю, — Лавруш, побежим скорее домой, это леший с нами шутит, чтобы чего худого не сделал, видно, березняк-от — это его». Тут мы с Лаврушем скорее домой, и лыка оставили. Истинная правда.
Пришла, говорит, ко мне девка, высокая, белая, косы распущены (рис. Л. Альбрехта)
Рассказ про банника
Раз ходил мужик на реку по рыбу; звали его Иваном, по прозванию Вычурко. Приходит это он с реки в воскресенье и говорит бабам: «Бабы, истопите-ка баню, мне що-то охота попариччо». Те и говорят: «Да мы вчера ходили, ступай, ежели ты один, баню истопим». Вот истопили баню, и Вычурко пошел в баню уже под вечер. Ждут-пождут, Вычурка из бани нет. Домашние стали беспокоиться и пошли в баню проведать. Приходят, а он сидит посреди бани весь поцарапанный, ничего не говорит, ясыка (языка), значит, нет. Вынесли, это, его из бани, через сутки Вычурко и умер, так и не сказав, що с ним случилось.
Дело это было в Кокшельге. Мужик с сыном, лет эдак 20 было ему, сыну-то, рубили баню, срубили, как следует, отмастерили и топили уж ее. Вот сына-то и взяли в солдаты. Раз приходит баба и просит у солдатовой-то матери истопить баню, а та и говорит: «Да, дам я тебе баню топить, лучше, — говорит, — черту дам, пусть топит». Вот ведь оказия, черт-то привезчив. Що ты думаешь? Ведь привязался, окаянный, к словам, не дав жо топить баню никому. Как станут топить, братец ты мой, накладут каменку, затопят, только уйдут носить воду либо що, придут, а в каменке и пеплу-то не останеччо, не только що огня, все выпорхает окаянный, вот ведь какой. Эдак делал постоянно, как только затопят баню. Делать нечего, отступились и от бани. Вот года через три сын-то и приходит из солдат, все как следует — гостит. Раз он и говорит: «Истопи-ка, мама, баню». — «Истопить-то я бы истопила, да нельзя». — «Как так?» — «Да так, дитятко, черт не дает». — «Как не дает?» — «А как затопим баню, так все из каменки и вспорхает, и пеплу-то що есть не оставит». — «Ах он, распротак его м-ь. Да я рубил баню, да щобы и не мыться в ней; топи, мати, я пойду». Мать и говорит: «Нет, ступай банничай, как хочешь, а я не стану». Тот пошел, принес дров, наложил каменку и затопил. Что ты думаешь? Ведь ничего, протопилась каменка, солдат наклал другую, пришел домой и говорит: «Вот, — говорит, — стращали чертом, а черт, видно, вымылся сегодни и не топит». Ладно. Истопив солдат баню, и говорит: «Ну, тепере ступайте, мойтесь». — «Нет, — говорят, — мы не пойдем, а ты как хочешь». — «А знамо дело, я пойду». Взяв рубаху и пошел. Разделся, моется, все ничего. Вдруг из-под полка выскакивает мальчик и говорит: «Пусти, дяденька, помыться». — «А мойся, — говорит, — не жавко». Сам думает: «Невелик черт, как хвачу, так и голову отстегну». Совдат-то, говорят, эдакий был дюжий, проворный, да и молодой. Ну, силы было много. Смотрит совдат, а мальчишка все прибывает да прибывает. Видит солдат, что дело неладно. Надел рубаху, а подштанники взял в руки да как хватит подштанниками черта по голове наотмашь. Смотри, ведь тот устоял — не свалился. Совдат бежать, а черт уж в дверях, схватил совдата за руку, тот уперся в косяк и косяк выставил, а все-таки вырвался.
Банник (рис. Л. Альбрехта)
Черт и кричит: «Ну, смотри, боле не
