холодно и страшно и так хорошо, что не хватает дыхания.
Сеня подняла глаза на Фроста. Он смотрел не на нее, а на свою собственную руку, как будто проверял, точно ли вырисовывает контур. И от этого чувствование в Сене стало только сильнее — захотелось коснуться в ответ, накрыть ладонь Фроста своей, сказать что-нибудь неуместно важное. Но Сеня не могла даже сглотнуть. Ее собственная ладонь казалась огромной и чужой. Лед скользнул с его пальцев и растекся по столику, оставив мокрое пятно.
— Вас рассчитать? — спросила тетечка официантка.
Они вздрогнули оба. Сеня отдернула руку так быстро, будто обожглась кипятком, сама не понимая — от смущения ли, от испуга, от того ли, что еще секунда — и она бы точно сделала что-то глупое. Фрост коротко кивнул, полез в рюкзак, нашарил деньги, протянул официантке. Та кивнула и исчезла, звякнув мелочью у кассы.
— Пошли? — спросил Фрост.
Сеня кивнула. Ноги были ватные, как после долгой физры, но она встала. Фрост перекинул рюкзак через плечо и слегка дотронулся до ее руки. Просто чтобы вывести из-за столика. Но его пальцы не разомкнулись. Сеня тоже не убрала руку.
Так и вышли: как будто это было само собой — держать пальцы, сомкнутые с пальцами. Тепло от ладони Фроста раскатывалось по всему предплечью, поднималось к шее. Сеня старалась идти ровно, но ноги все равно запинались. На улице стало прохладнее. Мимо проезжали машины, покачивались фонари. Они шли вдоль дороги молча, и только в ладонях пульсировал жар. Когда подъехала маршрутка до Трудового, Сеня ощутила, как внутри что-то лопается — будто маленький волдырь вскрылся от трения. Фрост медленно разжал пальцы — сначала один, потом другой, так, будто освобождал ее руку из теплого плена. На секунду их ладони еще держались вместе, только кончиками пальцев; Сеня пошевелила ими, и Фрост понял. Сжал ее руку еще сильнее, даже суставчики хрустнули. Словно решился. И Сеня была не против. Фрост
Фрост упрямо смотрел в окно. Там проползали одинаковые темные дома, редкие фонари и встречные смазанные машины. Фрост старался не смотреть на их руки. На то, как Сенин большой палец лежит поверх его. Слушал, как еле-еле шуршит по сиденью ее плащ. Он все время ждал, что Сеня одумается и уберет ладонь, выдернет пальцы, оботрет их о штанину с отвращением. Но Сеня не убирала. Только иногда слегка поглаживала его пальцами, будто убеждалась, что это правда. Когда объявили ее остановку, она дернулась первая.
— Мне здесь, — сказала, словно извиняясь.
Рука разжалась, и сразу стало холодно. Рюкзак с деньгами глухо приложился к поручню. Сеня спустилась по ступенькам, оглянулась через плечо. Фонарь над остановкой делал ее лицо контрастным. Сеня подняла руку, помахала ему. Кажется, она улыбалась. Фрост тоже махнул. Криво, неуверенно. Ладонь показалась тяжелой. Он отчетливо понял, что теперь знает про Сеню больше, чем раньше: какая у нее ладонь, например, теплая, чуть влажная от волнения; как под кожей двигаются кости, когда она сжимает пальцы. Дверь маршрутки хлопнула, Сеня растворилась в темноте. Маршрутка поехала дальше, в ту сторону, где Лесная, дом, сторожка, отец, ружье и вся та жизнь, в которую Фросту не очень-то хотелось возвращаться.
Он натянул капюшон куртки, закрыл глаза. Сердце билось не в груди, а почти в горле. Фрост попробовал вспомнить, как вообще получилось, что он взял Сеню за руку. Попробовал, но не смог. Как-то все само получилось. Вот они сидят за липким столом, вот он достает ледышку из стакана и водит ею, как маленьким липким корабликом. Он просто увидел Сенины пальцы на столе — длинные, тонкие, с обкусанным ногтем на большом, а дальше как по наитию.
Выходит, что за сегодня он сделал две крутые вещи: обналичил деньги у живого менялы и дотронулся до Сени так, будто имеет на это право. И то и другое еще утром казалось невозможным.
На Лесной Фрост вышел последним. Улица встретила его влажным воздухом и знакомым запахом сырой земли. Возле подъезда кто-то курил — тонкий столбик дыма быстро расползался в темноте, но людей не было видно. Только окурок тлел у мусорного бака.
Фрост на секунду задержался. В кухонном окне горел свет, значит папа уже дома. У соседей тоже уже развернулась вечерняя жизнь, кто-то небось жарит котлеты, кто-то ругается из-за уроков, кто-то смотрит новости. Нормальная такая жизненная рутина, без сбоев, не так, как у некоторых. Фрост толкнул дверь подъезда плечом. Лампочка под потолком мигала, но горела, слабая, болезненно-желтоватая. Пахло сыростью, кошачьей мочой и супом, ими всегда здесь пахло, хотя на первом этаже обе квартиры пустовали.
Поднимаясь по лестнице, Фрост ощупал рюкзак за спиной. Ремень впивался в плечо — неприятно, но успокаивающе. Деньги были здесь. Настоящие. Ему хотелось прижать рюкзак к себе покрепче, чтобы тот точно никуда не делся. Дверь их квартиры была приоткрыта — на толщину цепочки. Фрост постучал костяшками пальцев:
— Пап, это я!
Цепочка звякнула, дверь открылась шире. Отец выглянул на секунду, разулыбался, махнул рукой — мол, привет, давай тут сам — и скрылся в темноте коридора. На кухне горел свет и попахивало жареной картошкой. Фрост нагнулся, чтобы развязать шнурки, и заметил белый прямоугольник, наполовину задвинутый на полку для обуви. Извещение.
Он взял его, развернул. В глаза сразу ударили жирные буквы: «Уведомление о поступлении заказной корреспонденции». Поле «Кому» было заполнено его именем и фамилией. Ниже — номер отделения, срок хранения, подпись, штампы. Внутри екнуло и расползлось мурашками. Фрост перечитал строчки, смысл никак не хотел докручиваться. Письмо. Заказное. На его имя. Кто вообще может. Ответ напрашивался сам. Если уж мама и решит когда-нибудь ему написать, то точно не в какой-нибудь обычный день. Не после скучной математики и парочки ленивых пинков от Почиты на перемене. А вот так — когда он возвращается с чужого города с рюкзаком, набитым деньгами, и с горячей памятью Сениной руки в своей. Фрост поднялся, прислушался к квартире. Из папиной комнаты доносился бубнеж телевизора, сам папа громыхал тарелками на кухне. Фрост спрятал извещение в карман джинсов, даже не снимая куртки. Развязывать шнурки передумал.
— Я на почту! — крикнул он в кухонный дверной проем. — Мне там пришло что-то.
— Ага, я извещение забрал. — Папа выглянул в коридор. — Только почта до шести, если что.
— Успею.
Часы на стене показывали половину шестого. Если бегом, можно и правда успеть.
— Может, завтра уже? Картошка остынет, — вяло
