Баб... — Голос сорвался. Она нависла над бабушкой, начала ее ощупывать. — Ты чего? Ты как сюда дошла одна?
Бабушка блаженно улыбалась:
— Письмо... думала, письмо пришло. Ну... от Славы... или от... — Она уронила взгляд, будто сама забыла, кто такой Слава.
Лилька выдохнула — так, что плечи у нее опали и все тело на секунду стало маленьким, подростковым.
— Баб, ну зачем ты одна ходишь? Я же сказала, подожди меня дома. Там чайник выкипел почти... он же старый, ты опять его включала?
Бабушка не ответила. Крутила в пальцах стаканчик, смотрела куда-то мимо. Лилька дернула ее за рукав кофточки и наконец заметила Фроста. Тот поспешно убрал конверт в карман куртки. И руки туда же засунул, всегда непонятно, куда девать руки, хорошо, что карманы придумали. От идиотских мыслей становилось чуть менее неловко, но не сильно.
— У нее иногда бывает... — Лилька медленно выпрямилась, глядя на Фроста настороженно. — Ты ее прям тут нашел?
Фрост кивнул.
— Она снаружи была. Возле дверей стояла. В тапках.
Нужно было сразу уйти, но ноги вросли в пол. Тетка за кассой уже начала собираться и поглядывала на них с раздражением, скоро попросит покинуть помещение. Скорей бы. Лилька потупилась. Тушь у нее размазалась, глаза опухли, как от слез. Но представить, что готка-королева Лилька Ахмедова ревет на бегу, было почти так же сложно, как найти сейчас подходящие слова.
— Спасибо. — Лилька переступила с ноги на ногу. — Спасибо, что не прошел мимо. Она бы там воспаление легких подхватила...
Она оглянулась на бабушку. Та царапала стаканчик ногтем, будто надеялась, что там еще что-то осталось.
— Я ей чая взял, чтобы согрелась, — выдавил из себя Фрост.
— Ага, и за чай тоже спасибо, — тихо сказала Лилька. — Ты бы видел, что она иногда вытворяет. Бывает, что в соседний подъезд заходит и думает, что дома. Или на остановке стоит часами. Я уже не знаю, что с этим делать.
Она говорила сбивчиво и растерянно, совсем не так, как цедила едкие шуточки на переменах. Ни тебе цепкости, ни тебе яркости. Ничего, за что так ценили Лильку бэшники. Можно было бы начать злорадствовать, но Фросту стало ее жалко. Жгуче и неожиданно, так что Фрост тут же на себя разозлился. На письмо в кармане. На свой неожиданный прилив жалости, который казался унизительным. И на Лильку, что стояла пред ним, болезненно осматривая бабушку. Фрост кашлянул. Хотел ответить — нормально все. Сказать: «не за что» или «все в порядке». И свалить поскорее. Но внутри все уже надломилось. С той секунды, как он прочитал строчку: «Адресат выбыл». И поэтому он выбрал самый худший вариант.
— Да пожалуйста, — сказал он тихо, но твердо. — Если бы ты за бабкой своей нормально следила, не пришлось бы ее спасать.
Лилька подняла голову. Заплаканные глаза смотрели изумленно. По-собачьи, если собаку эту неожиданно пнули. Самое время было заткнуться, но Фроста уже понесло.
— Она же у тебя... того, — он кивнул на виски, — ну, поехавшая. За ней уход нужен. — И дальше, уже не думая: — Или ты ждешь просто, когда она сдохнет и квартирку перепишет? Чтоб по-быстрому все оформить?
Эта фраза повисла в воздухе липкая, кислая, как запах старого мармелада. И расползлась по помещению. Лилька моргнула. Раз. Еще раз. Нижняя губа дрогнула. Сейчас заплачет, понял Фрост с ужасом и ликованием. Но Лилька сдержалась. Сглотнула, сощурилась и стала похожей на себя обычную.
— Ты охренел?
Фрост хотел бы сказать «нет». Или: «Я не то имел в виду». Но язык будто прирос к нёбу. Лилька дернула плечом и даже ростом стала выше.
— Урод, — процедила она. — Просто урод, Морозов. Ты и был, и останешься. Думаешь, мы тебя чморим, потому что ты обоссался при всех? Херня. Просто ты урод. Родился таким, наверное. Или стал, когда мать по зонам пошла? Или когда отец спился? Ты сам как думаешь?
Она схватила бабушку под локоть. Рывком подняла на ноги:
— Идем, баб. Тут вон воняет от этого урода.
Бабушка поднялась. Ноги у нее чуть дрожали, но она улыбнулась Фросту все той же мягкой старушечьей улыбкой. Лилька потащила ее к выходу. Бабушка обернулась через плечо и помахала Фросту на прощание. Дверь хлопнула так, что с потолка отвалился шматок штукатурки.
— Вы мне тут похлопайте еще! — возмутилась тетка за кассой. — И вообще! Закрываю отделение! Время видели?
Фрост накинул капюшон и выбежал наружу. Слова Лильки стучали в ушах. Урод. Просто ты урод. Обоссался. При всех. Урод. Мамка по зонам. Отец спился. А ты урод. Урод. Урод.
Он не пошел домой. Даже не замедлил шага возле своего подъезда, будто это вовсе не его дом, а просто темная коробка среди таких же. Свет в кухне горел — папа, наверное, уже съел свою порцию картошки и обдумывал, а не решиться ли на вечерний кофе грубого помола, еще и мельницу можно разобрать потом. Обычно это его успокаивало. Но сегодня Фрост не хотел разговаривать. И не хотел, чтобы на него кто-то смотрел. Он свернул к лесу. Под ногами хлюпала грязь. Воздух был густой, пах осенней листвой и металлом. К сторожке Фрост дошел быстро, почти бегом. Дверь поддалась с привычным скрипом. Внутри было темно и тихо. Холодно — так, что пальцы моментально застыли. На столе стояла магнитола. Покосившаяся, с подклеенной крышкой кассетного отсека, со свежей царапиной, появившейся там, когда пружинка выскочила. Можно было схватить ружье, выбежать во двор и пальнуть хоть разок. Но злость внутри успела отяжелеть. От всего теперь было серо и тошно. Сегодня было тошно. Тошно стрелять, тошно расставлять банки, тошно вынюхивать, а не осел ли на куртку порох, а не запалит ли папа. Фрост зажег свет, сел на табурет, вытянул ноги. Дотянулся до коробки с кассетами и вытянул ту, где на обороте ручкой было выведено: «СПЛИН/лучшее». Ее когда-то записал отец, у них еще была нормальная жизнь, мама любила меланхоличные тексты, больше стихи, чем песня. Тогда Фросту от них становилось грустно и скучно, а теперь просто грустно. Но он иногда слушал кассету для того, чтобы убедиться, что прошлое вообще существовало.
Палец мягко утопил клавишу «PLAY». Щелчок, короткий хрип — и гитара развернула пространство так, что внутри сторожки стало светлее. И внутри Фроста тоже... Тишина в холодильнике, на дачу смылись родители. Она жует свой «Орбит без
