сахара» и вспоминает тех, о ком плакала, она жует свой «Орбит без сахара» и ненавидит тех, о ком... [8]
Голос Васильева хрипловатый, будто с него счищали наждачкой ржавчину. Фрост провел рукой по лицу. Горели глаза — от усталости. Или от злости, которая распирала ребра. Выстрелы бы помогли. Но он сам себе запретил. Если стрелять сейчас, в темноте, в таком состоянии, он только воздух раздолбит и уши потом будут болеть. Фрост закрыл глаза, прижался лбом к липкой клеенке на столе. Музыка постепенно вытесняла тяжесть дня; сообщения менялы, злые глаза Лильки, кусок штукатурки на полу почты и даже сухие фразы из письма — все это стало блекнуть. Когда на кассете начался следующий трек, тот самый, о проводах, которые гудят все о том же, в памяти остались только мягкие и теплые пальцы Сени и волосы, которые она нервно заправляла за ухо, пока они шагали от автостанции к подворотне торгового центра. Сеня могла тысячу раз послать к черту Фроста и его дурацкие тайны, но не послала. Могла уйти, но не ушла. Могла пристать с нравоучениями, сказать, что он урод, мать его — зэчка, а отец — алкаш. Но вместо этого она махала ему, стоя на остановке, и рука у нее была теплая, теперь Фрост это точно знал.
Он достал телефон, набрал ей строчку из песни. Просто так.
FROST(): девочка с глазами из самого чистого льда тает под огнем пулемета.
Ждал, что она тут же ответит: должен же растаять хоть кто-то.
И она ответила. Как будто ждала.
Sene4ka: должен же растаять хоть кто-то.
Фрост опустил голову. Ему почему-то стало жарко, как будто кто-то поставил рядом обогреватель. Хотя сторожка была ледяная.
FROST(): скоро рассвет, выхода нет
Sene4ka: ключ поверни, и полетели
FROST(): надо писать в чью-то тетрадь
Sene4ka: кровью, как в метрополитене
Фрост уставился в темноту за окном. Лес дышал — густо, медленно. Горькая волна внутри, та, что поднималась весь вечер, начала немного оседать. Он набрал:
FROST(): хочешь, я запишу тебе кассету? Со всяким годным, не Сплином единым =)
Он сразу же пожалел. Это прозвучало как-то по-стариковски, тупо, несовременно. Кому сейчас вообще нужны кассеты? Только ему. И может, папе. И таким же нищебродам, как они.
Но Сеня ответила без тени сомнения:
Sene4ka: Хочу! Очень. У меня даже плеер кассетный где-то был...
Фрост отклонился назад, уперся лопатками в стену. Доски были холодные, а лоб пылал.
FROST(): Договор, приедешь на следующее занятие, вручу.
Сеня поставила сердечко. И спящий смайлик.
Sene4ka: вот это сегодня денек! Уже рубит! Завтра увидимся!
Фрост улыбнулся. Сначала чуть, уголком рта. Потом шире, когда понял, что никто этого не видит. Он встал, вырубил магнитолу и свет в сторожке. Вышел на улицу.
Воздух был влажный, теплый для конца осени. Лес дышал — уже не страшно, а спокойно. Остужал раскаленное лицо, хотелось хватать холодный сырой воздух, широко раскрывая рот. Уже у подъезда Фрост понял, что его знобит. К ночи температура поднялась до тридцати девяти, папа носился с водочными компрессами и причитал. А Фрост покачивался на волнах жара и думал сквозь дремоту, что для первого трека на кассете нужен «Король и Шут», чтобы разбежаться и прыгнуть со скалы, пам-па-ра-парам.
Он, кажется, даже запел ее тихонько, потому что папа сел рядом, приложил холодную ладонь к его лбу и попросил:
— Ты меня, Федян, так не пугай, пожалуйста, спи.
И Фрост послушно заснул.
[8] Цитата из песни «Орбит без сахара» группы «Сплин», автор текста А. Васильев.
Глава 8 Сеня
До школы Сеня добралась так быстро, что даже в боку закололо. Не бежала, конечно, но почти срывалась на стыдный нелепый бег. Воздух был серым, влажным, с ночной сыростью, и лужи под ногами были такие гладкие, что в них отражалось хмурое небо. Сеня шла и думала про его пальцы. Про то, как они держали ее руку вчера — осторожно, как будто проверяя, можно ли так вообще. Не крепко, а чуть неуверенно, будто это впервые и он сам не знает, что делает. Ее ладонь с утра была словно другой. Теплая память оставалась на коже, как след от кружки с горячим чаем. Пока ела бутерброд с сыром на кухне, под мамины неодобрительные взгляды, написала Гере, прикрывая телефон рукой:
Sene4ka: Представляешь, мальчик из класса вчера взял меня за руку. Сам. И держал. Просто так.
Sene4ka: А потом мы еще переписывались, и он прислал строчку из Сплинов, а я вторую, и так весь куплет, прикинь? Это было даже лучше, чем за руки держаться.
И парочку смеющихся смайликов, чтобы Гера не подумала лишнего. Ничего, Сеня не поплыла, просто прикольный случай, подумаешь. Но Гера и не собиралась ничего понимать — Трехглазый переехал к ней так же стремительно, как Гера перестала быть сутками онлайн. Сидят сейчас, наверное, на ее белой кухне, пьют кофе и целуются.
— Ты опять зависла в телефоне, — проворчала мама, подливая Сене еще чая.
Сеня убрала телефон в карман. Съела половину бутерброда, остальное оставила на столе — кусок сыра выскочил из-под хлеба, лег неровно, Сеня положила его на место.
— Куда руками грязными в еду лезешь! — снова буркнула мама, но утренние новости занимали ее сильнее.
Сеня поспешила покинуть кухню, поднесла пальцы к лицу. Они пахли сыром и тайной. Сеня накинула плащ, крикнула маме: «До вечера!» И выскочила из дому.
У школы было шумно. Перед входом толпились ашники, Сеня растерянно подумала, что почти никого из них так и не знает. Поискала глазами Соню. Та стояла в стайке других девчонок и жевала булку, запивая ее соком из пакетика. Сеня махнула рукой, но Соня, увлеченная подружками, ее не заметила. Зато Женя отлепилась от стены и пошла к Сене навстречу. Вместе с ней Сеню окутала волна сладкого парфюма. Теперь Женя не казалась ей состоящей из чистого света, как в первый день. Образ Жени собирался сразу из всего. И темные круги под глазами, иссушенные кончики волос и корочка шелушащейся кожи в дырочках проколов на носу. Ничего из этого больше не заслоняла широкая улыбка. Широкая настолько, что почти нарисованная.
— Ты что-то совсем пропала, — сказала она, подходя ближе. — В группе не пишешь, на переменах с нами не тусуешься.
Сеня замешкалась, но ответ нашла:
— Пытаюсь вас догнать по алгебре с физикой. — Делано вздохнула. — Вы пипец
