спортивных шортах, худая до оторопи, но такая же красивая. — Иди, у нас тут культурная программа.
— Какая еще... — начала Сеня и осеклась.
Женя на скамейку уже легла, на груди у нее лежала маленькая металлическая фляжка. Сеня такие только в кино и видела. Обычно у геологов, покоряющих зимнюю тайгу. Фляжка была видавшая виды, с царапинами и наклейкой, наполовину отодранной.
— Что это? — спросила Сеня, хотя ответ был очевиден по запаху, который перебивал даже сладкие девчачьи духи.
— Компот, — хмыкнула Лилька. — Хочешь?
Женя усмехнулась и сделала глоток. Лицо у нее скривилось, глаза чуть зажмурились, но рука не дрогнула.
— Фу, жжет, — сказала она, выдыхая; в голосе прозвенело что-то новенькое — хрипотца, которую Сеня раньше не слышала.
Лилька выхватила фляжку, запрокинула голову и отпила.
— О, пошлó, — сказала она, вытягивая губы, как будто отпускает дым. — Сейчас можно будет на физре рекорды ставить. Гашанов обкончается, как я буду в шортах на козла лезть.
— Гашанов заболел, — напомнила Сеня. — Там только ашники с мячом скачут.
— Тем более. — Лилька фыркнула. — Считай, производственная гимнастика. Покажем ребяткам, что значит взрослая жизнь.
Женя повернулась к Сене и напряженно на нее уставилась, будто только сейчас заметила ее. Глаза у нее были стеклянные, как у рыбы на прилавке.
— Будешь? — спросила она, протягивая фляжку.
Сеня качнула головой:
— Мне нельзя.
— Кто сказал? — Лилька ухмыльнулась.
«Папа», — хотела сказать Сеня, но прикусила язык. Папа говорил, что пьющая женщина — позор. Хуже только гулящая. Сам он, впрочем, часто приходил с планерок нетвердой походкой. Мама тогда ставила мясо на бульон. Можно было сделать назло, вылакать всю фляжку, посмотреть, а станет ли мама варить для нее похмельный суп, но в теле еще было свежо тошнотворное послевкусие от апельсинового пойла в Лебяжьем.
— Не хочу, — отказалась Сеня, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.
Женя насмешливо осклабилась, отвернулась от Сени:
— Больше нам останется, — и снова бережно прижала фляжку к губам.
— А тебе самой норм? — спросила Сеня. — Не затошнит? Еще литература же в расписании.
Лилька громко засмеялась в ответ:
— Такая ты детка, конечно, Казанцева. Обнять и плакать. — И тоже отвернулась, закопалась в сумке, будто вычеркнула Сеню из разговора.
— Я пойду, — пробормотала она. — Посмотрю, что в зале.
— Иди, — отмахнулась Лилька. — Почита мутки свои закончит, скажи, что мы тут его ждем.
— А вот про это не говори, а то набегут. — Женя потрясла в воздухе фляжкой, в ней булькнуло. — Ты же не стукачка.
Слово ударило, как мокрая тряпка.
— Не скажу, — пообещала Сеня.
И сама от этого ответа почувствовала легкую тошноту.
В зале прибавилось движухи. Парни кидали мяч, и тот глухо бился о пол. Почита носился вместе с ними, но больше орал, чем участвовал. На скамейке у стены сидел Антон с толстой тетрадкой на коленях. Он что-то подсчитывал, водя по полям ручкой.
— Академик, мля! — хохотнул Почита, промчавшись мимо. — Марго тебе все равно накажет.
Антон поднял глаза, усмехнулся, но тетрадь не закрыл. Сеня подошла и опустилась рядом:
— Ты чего опять зубришь? Физика теперь только на следующей неделе.
— У меня олимпиада на выходных. Районная. — И добавил уже тише: — Волнуюсь.
Сеня посмотрела на его тетрадь. Там было что-то с графиками системы и какими-то стрелочками, уходящими в бесконечность.
— Я вообще ничего не понимаю. У меня от такого только голова болит.
Антон хмыкнул.
— Ты же гуманитарий, — сказал он. — У вас свои ужасы.
— Если честно, я не знаю, кто я. Иногда думаю, что у меня вообще никаких интересов нет.
Антон внимательно на нее посмотрел. Изучающе даже. От его взгляда стало не по себе.
— Мне кажется, ты хорошо людей понимаешь, — наконец проговорил он. — И выдуманных, как на литературе, и настоящих. Может, тебе надо с людьми работать?
Сеня улыбнулась. Рядом с Антоном всегда было чуть легче. Он как будто не требовал от нее ничего — ни правильных ответов, ни смелости, ни шуток. Можно просто сидеть и слушать, как он говорит своим спокойным и мягким голосом.
— Ну, отец меня собирается в военную академию отправить. Там, конечно, тоже работа с людьми, но не та, про которую ты думаешь, — сказала она, старательно добавляя в слова яда, чтобы не показать, как сильно это ее волнует.
Антон поморщился:
— Не, ну какая из тебя военная? Тебе скорее психологом надо быть. Вон как Федя Морозов к тебе тянется.
Сеня чуть не подавилась слюной от его заявления.
— Да ничего он не тянется! Просто сидим рядом...
Антон улыбнулся краешками губ, но не насмешливо.
— Ему очень хреново было, — сказал после паузы. — Здорово, если ты его поддержишь.
Что ответить на такое, Сеня не знала. Почему ты сам с ним не поговоришь нормально? Почему ему плохо? Почему вы с ним как сволочи себя ведете? Но Антон, с этой его тетрадкой на коленях, был таким беззащитным и трогательным, что Сеня сдержалась.
— Ты деньги на выпускной сдала? — спросил он, помолчав.
Сеня вздрогнула:
— А разве сегодня?
— Ну, Маргарита Олеговна говорила, что до конца недели точно. Там десять тысяч, кажется.
— Ну, значит, завтра принесу, — вздохнула Сеня.
Антон кивнул, уже возвращаясь к своим знакам.
— Только не забудь. Марго лучше не злить.
Он сказал это как устоявшийся факт природы. «Марго лучше не злить» было примерно на одном уровне с «зимой холодно» и «по утрам темно». Сказал — и в зале тут же стало тише из-за стука каблуков по деревянному полу.
— Марго явилась, — сообщил Почита, с размаху шлепаясь на скамейку рядом.
Маргарита Олеговна вошла в спортзал так, будто это ее личная гостиная, а все они — гости, которым пора бы уже и свалить. На ней была строгая юбка до колен, блузка, на шее — тонкая цепочка. Каблуки — не слишком высокие, но достаточно, чтобы стук от них предварял появление самой Марго.
— Одиннадцатые классы... — произнесла она, заложив руки за спину. — Я просила вас не устраивать в зале балаган.
Двое парней из ашников попытались спрятать мяч за спину, мяч предательски выкатился. По углам сдавленно захихикали.
— И еще раз напоминаю, — продолжила Марго,
