Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

В беседе Фирса я лишь потому узнал,
Что он умно в углу сидел, молчал, дремал.

Всех, всех наш Взяткин обирает;
Он позабыл, что в нем душа!
Не позабыл, но Взяткин знает,
Что в ней не много барыша.

          Когда смеются над тобой,
          Ты говоришь, приятель мой,
           Что сам над теми ты смеешься.
Ах, как мне жаль тебя! Ты, верно, надорвешься.

Во храм бессмертия наш Озеров идет,
Но как ему дойти? Слепой его ведет!

Прочтя журнал Российска слова,
Всяк может смело объявить,
Что у творца рука здорова,
           Но голова … болит.

Извековой роман с Извековой и сходен:
            Он так же, как она, дороден
            И так же ни к чему не годен!

«„Наталью“ видел ты?» — «Изрядная новинка».
— «Фарфор или фаянс?» — «О нет! Простая глинка».

Средь сонмища чертей Веельзевул читал
Вольтерова труда «Жан д’Арку» велегласно,
И каждый черт ему в безмолвии внимал.
«Все чаду льстите вы Адамову напрасно, —
Со трона огненна рек адский судия, —
Он только что писал, а сказывал-то я».

Велики чудеса Сперанский нам явил,
Науками он вдруг дворян всех задавил.
Сперанский выдумал учить и стариков,
И хочет делать он из мухи пауков.
Велик он стал теперь, хотя и сын поповский;
Но к сожалению, в нем разум не отцовский:
Громаду света он возмнил переменить,
Чтоб в хаосе таком навек себя затмить.

«Не годен ни к чему Глупницкого журнал».
Зоилы дерзкие! Вы ль это говорите?
Неблагодарные! Я разве не видал,
Когда, бывало, вы табак со мной кури́те,
Когда что завернуть понадобится вам,
Журнал Глупницкого всегда тут пригодится,
Но я вас накажу: ни нумера не дам
Журнала этого, когда вам не заспится.

            Тогда, как смерть сразит тебя,
             И мир и ад восторжествует:
Мир — потому что в нем Зоила уж не будет,
А ад — двух Церберов увидит у себя.

Клим Власа расхвалил; Влас похвалам не верил.
                  Кто больше лицемерил?

Бездушников, храня учтивости законы,
Охотно платит век визиты и поклоны;
                        Да та беда,
Что лишь долгов своих не платит никогда.

Мыслеткин мнил снабжать Луказия советом,
Быть тем, чем отроду он не был сам — поэтом.
«Пиши-де, лишь найди невежду и льстеца».
Луказий, не трудись… ты возле образца.

Милончик! подлинно, особенно ты мил.
Кто искренно тебя признаться вразумил?
Что, «площадну́ю брань нам выдав за сужденье,
Себе вменяешь в честь всеобщее презренье».

           Наследственна ль болезнь,
           Природы ли устав?
           От деда брыснул Карл,
           От батюшки — Густав,
А сквозь сынка пролез скелет Наполеона.
Беда, коль меж орлов вмешается ворона.

          Смоленский князь Кутузов
          Предерзостных французов
                     И гнал и бил,
И наконец им гибельну он сеть связал,
       Но земноводный генерал
       Приполз — да всю и распустил.

Под камнем сим лежит прегнусный корсиканец,
Враг человечества, враг бога, самозванец,
Который кровию полсвета обагрил,
Все состояния расстроил, разорил.
А наконец и сам для смертных всех в отраду
Открыл себе он путь через Россию к аду.

               Известный врач Глупон
               Пошел лечить Дамета;
       Туда пришедши, вспомнил он,
Что нету с ним ни мази, ни ланцета;
Лекарства позабыв на этот раз,
       Дамета тем от смерти спас.

Клит пел, что вылечит сестру мою Дориду,
Он пел — да и отпел сестрице панихиду.

                 О чем ни сочинит, бывало,
                 Марушкин, борзый стихотвор,
                То верь, что не солжешь нимало,
                 Когда заране скажешь: вздор.
Марушкин об ослах вдруг басню сочиняет,
А басня хоть куды! Но странен ли успех?
               Свой своего всех лучше знает,
     И, следственно, напишет лучше всех!

             ПОРТРЕТ
Хвала! квадратный исполин
      С аршинною душою,
И нос в аршин, и рот в аршин,
      И ум в аршин длиною.

      НОВЫЙ АПОЛЛОН
Поехал, поскакал Тарас
       На греческий Парнас.
     «Ну вот, — ослы вскричали, —
Мы худо отчего мычали,
Ведь с нами не был Аполлон;
Теперь покажемся — вот он».
И все Тарасу восплескали,
И ими он, и им они довольны стали.

         НА СОЧИНЕНИЕ «ТЕЛАСКО»
            Клит плачет и хлопочет,
Что цензор пропустить стихов его не хочет.
           Однако цензор прав, и впрямь:
Что б было… право, я придумать не умею!
      Что б было с публикой, коль автор сам
      С ума сошел над книгою своею.

                 ##
              Сказали вы, приятель мой,
                  Что с чертом сходен я душой.
Вы ж, Людвиг Карлович! на дьявола похожи,
                         Хоть не с ума, так с рожи.

                 ##
                           Куда мудреное старанье
Достать пример дурных стихов:
Пиши ты Вильмушке посланье, —
Он отвечать тебе готов.

       НА ИЗДАТЕЛЯ МЕЛОЧЕЙ
Наш Дылдин в мелочи пустился
И издает их наобум;
Так, видно, в публику решился
Он выдать душу — сердце — ум?

            ##
Как мелочь Вильмушки издастся,
Где мне ее найти удастся?
Но вот еще вопрос смешной:
Известно — в лавке мелочной.

             ##
Немчин наш гимнами лишь дышит
И гимнами душа полна,
Да кто ж ему-то гимн напишет?
— А «Гимн глупцам» Карамзина?

НА ПОТОПЛЕНИЕ К<ЮХЕЛЬБЕКЕРА>
Клит бросился в реку. Поплачьте о поэте:
Не пережил он чад, давно утопших в Лете.

Акт пятый кончился — скажи, поэт-повеса:
                        Когда ж начнется пьеса?

               Ах! боже мой, каких чудес
              На этом свете не бывает!
              Я видел смерть рожденных пьес,
А эта, не родясь, — возможно ль? — умирает!

Скотинин, торжествуй — ты всех нас рассмешил,
Гордися, Митрофан! ты чудеса творил,
Пиеса удалась — да, братцы, мудрено ли?
Вы по характерам ведь разобрали роли.

Как эпитафии сии
Нам живо смерть изображают.
Увы! лишь родились они —
И тотчас сами умирают.

Мишук не устает смешить,
Что день, то новое проказит.
Теперь затеял умным быть…
Не правда ль? Мастерски паясит?

Стихи ты Дюсерсо назло врагов своих
Все лихо перевел — и тем себя прославил:
            Пускай покажут мне хоть стих,
            Что ты порядочным оставил.

Что значит — капля в целом море —
Гусару пуншевый бокал?
Что значат радости и горе?
Что значит русский генерал?
Что значит ленточка в петлице?
В карманах мота миллион?
Рассудок в ветреной девице
И верность у прекрасных жен?
Что значат все стихи Хвостова?..
Безделка — право, ничего!
Неужто менее Фролова?
Да разве больше лишь его!

Дивитесь вы, мои друзья,
Что всех браню удачно я, —
Я сам на грешный род Адама —
Ей! ей! — презлая эпиграмма.

Тошней идиллии и холодней, чем ода.
От злости мизантроп, от глупости поэт;
Как страшно над тобой забавилась природа,
                  Когда готовила на свет.
Боишься ты людей, как черного недуга,
О жалкой образец уродливой мечты!
Утешься, злой глупец! Иметь не будешь ты
                 Ввек ни любовницы, ни друга.

Вдруг, развязав глаза, пустила
На свет меня судьба моя —
Отколь? Зачем? Не знаю я.
Теперь опять глаза закрыла;
Ведет меня судьба моя —
Куда? Опять не знаю я.

Куда ты неудал, мой граф,
Или судьба твоя упряма!
Искал-искал ты эпигра́ф;
Нашел — выходит эпиграмма.

              И о тебе, как об Омире,
              Семь мест заводят споры в мире:
Та школа, где наук не кончил ты своих,
Беседа дивная славяно-росских сбродов,
             Там институт глухонемых,
             Там богадельня, край уродов,
Там пьяных критиков сороковой содом,
                    Там сумасшедших дом,
                     Кунсткамера потом.

Тучкову за восемь частей его стихов
Не надобно сулить ни розог, ни кнутов,
                 А надобно Тучкову
                 Отдать в жены Пучкову.
                      ##
          Под камнем сим лежит Тучков,
Который написал книг несколько стихов,
О коих знал лишь бог да господин Фролов.

С тобой согласен я — нет в свете ничего
Скучнее этого эпического вздора,
               Окроме твоего…
               Премудрого разбора!

О, Вздоров! На твоем журнале
Наставил ты икон, крестов…
И думаешь, что отогнали
Они лукавых всех бесо́в, —
Не тут-то было: обманулся —
Бес новым видом обернулся —
И вышел из твоих листов
Бес мерзкой прозы и стихов.

Я взял весь ум князей и авторам-князьям,
 Прапрадедам моим по прозе и стихам,
               Ни капельки не дам.