Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

Спасибо, добрый наш отец Памфил,
Ты всё в обители уладил и устроил:
Труды по братии смиренной разделил,
                   А выгоды… себе присвоил.

Я о любви шепнул провинциальной Хлое.
Что ж Хлоя? Вздернула спесиво носик свой!
           И, Хлоя! полно, будь в покое:
           Не первый я шучу с тобой.

Уединенна муза
Закамских берегов,
Ищи с умом союза
И не пиши стихов.

Дешевых небылиц рассказчик без умолку,
Единственный на то, чтоб делать всё без толку;
Секретно лишь умен, а явно сумасброд!
Архив дурачества, новейший Дон-Кишот!
Нелепой тактики по временам издатель,
Гримасам лишь одним искусный подражатель;
Лукавец, лжец, подлец, обманщик, шарлатан!
Еврей наружностью, отродие цыган,
Напитан хвастовством, французско-польским даром,
У знатных ты господ быть можешь — тарабаром!

Се — росска Флакка зрак! Се тот, что, как и он,
Выспрь быстро, как птиц царь, нес звук
                                                                  на Геликон!
Се — лик од, притч творца, муз чтителя Хвостова,
Кой поле испестрил российски красна слова!

            «Что ты так похудел?
            Конечно, много дел?»
— «Ох! нет, шесть месяцев пишу, потею,
      Экспромта кончить не умею».

Наш Климыч истинно предоброе творенье:
Он, божеской закон душою всей любя,
Не молвит про людей вовек худого мненья
Затем, что говорит лишь только про себя.

Везде влияние чудесной видим моды.
Сначала громкие у нас гремели оды;
Потом мы ахали; а ныне все толпой
Летим в туманну даль, с отцветшею душой…

«Неблагодарных нет!» — Скопилов уверяет.
              Друзья! вас это удивляет?
Но объяснить сию загадку вам пора:
              Не сделав никому добра,
              Неблагодарных он не знает.

«Я на гулянье был и встретил молодых».
— «Ну, что их экипаж?» — «Чудесный! Все затеи:
Карета тысяч в семь и в золоте лакеи».
— «А сами господа?» — «Я не заметил их».

«Милону первый друг, я слышал, стал Евгений;
Все прежние вражды с Милоном позабыл:
В нем добродетель он нашел, чудесный гений.
А как мне помнится, Евгений первым был
Врагом его почти от детства».
— «Так что ж? Милону вдруг досталось два
                                                             наследства».

Чего вам объявить в газетах средства нет,
Скажите только вы Фаддею за секрет.

Благих законов враг, добра противник бурный,
                 Умел он ясно доказать,
                 Что можно думать очень дурно
                 И очень хорошо писать.

Наш доктор мил, о том нет спора:
Здоровым — смех, больным — умора.

Зеров, наш журналист, ну, сколько ни ругает
                         Записки Честнина,
А публика их знай читает да читает.
           Тут вспомнишь Моську и Слона.

«Что ты, Архип, Луку уже хвалить пустился?»
             — «Да, да! Он добр, умен; поверь».
— «Помилуй! да намнясь не ты ль при всех
                                                                       божился,
Что он и глуп, как скот, что он и зол, как зверь?»
— «Эх, братец! Да Лука ведь староста теперь!»

Темнин! ты уверяешь свет,
Что с барабаном я поэт.
Тебя в пример мне представляют,
Как барабаном оглушают.
Но ты, однако, не поэт!
В разладе с логикой и связью!
И я, твой критик, жалок стал:
К несчастию, твоею грязью
Свисток свой весь я замарал.

Нет, нет, Фаддей! Ты вкуса моего
          Порочить не имеешь права:
Я не хвалил тебя и твоего!..
         И мне за то хвала и слава.

          Обмерив и обвесив нас.
          Купцы засели на Парнас.
          Купцы бренчат, трещат на лирах,
          Купцы острят умы в сатирах,
          Купцы журналы издают
И нам галиматью за бисер продают.
          Любезные! берите втрое:
Оставьте только вкус и уши нам в покое.

Как ни мечтает Фирс в холодной голове,
Что он и сам поэт, переводя поэтов —
                    И Мильвуа, и Легуве, —
Нет! Фирсу не бывать в арене сих атлетов.

Фиглярин рад сказать, что был кавалеристом;
Фиглярин рад прослыть хорошим журналистом, —
               Не обличу его в лганье, —
Быть так! Но на коне он смотрит журналистом,
В журнале ж рубит смысл лихим кавалеристом
               И выезжает на вранье.

Се лицемер, исчадье злое ада,
        Магницкого первейший друг,
        Безбрачных старых дев супруг
        И, словом, русский Торквемада.

Желали прав они — права им и даны:
Из узких сделаны широкие штаны.

Всю жизнь провел в дороге,
А умер в Таганроге.

В суждениях моих я истинно не скор,
О новом же скажу я альманахе слово:
               Что в нем хорошего, не ново,
А новое… признаться, сущий вздор.

Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столба
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.