спокойно взял автомат и привычным жестом забросил его себе на плечо, поинтересовавшись, впишут ли его в новое свидетельство.
Лёха неожиданно для себя порадовался, что тогда поддался на уговоры Поля и вступил во французское общество охотников. На губах мелькнула шальная улыбка — вспомнилась невеста Поля, кричащая над дохлой лошадью лесника про своего «оленя». Окружающие, правда, несколько нервно отреагировали на этот оскал свежепринятого лётчика с немецким автоматом на плече.
— Одичали вы совсем на этом своём острове, — подумал Лёха.
— Сэр! — первым пришёл в себя оружейный сержант. — Мы не можем отдать вам автомат. С таким предметом по британским платформам не разгуливают. Это трофей, и теперь он принадлежит Его Величеству.
— Британия конфискует моё охотничье имущество? Вот запись в охотничьем удостоверении, — искренне удивился Лёха.
Сержант задохнулся вопросом, адъютант беспомощно уставился на нашего нахала.
— Но, сэр, в Англии охотничьи ружья не стреляют очередями.
— Это специальная континентальная модель, — серьёзно пояснил Лёха. — Для крупной дичи.
— Автоматический огонь, складной приклад, немецкое клеймо. На какую, всё-таки, дичь? — адъютант не мог поверить сигналам от своих барабанных перепонок.
— На двуногую дичь, — невозмутимо уточнил Лёха. — Крупная, шумная, в серо-зелёной шкуре, стадная. Рога бывают на касках. Повадки простые: жрёт сосиски, любит пиво и гадит где попало. Особенно хорошо берётся короткой очередью.
В комнате повисла пауза, в которой отчётливо слышно было, как британская дисциплина пытается переварить услышанный бред.
— Тем не менее, — сухо произнёс адъютант, — автоматический огонь на британской территории не поощряется.
— Хорошо, — легко согласился Лёха. — Тогда мы поступим цивилизованно. Я добровольно сдаю вам своё охотничье ружьё для изучения. Вы даёте мне бумагу, что оно принято на баланс. И… выдаёте разрешение на британский эквивалент.
— Эквивалент? — удивление плескалось в каждом слове.
— Ну раз уж я официальный охотник на немцев, логично снабдить меня местным ружьём. Без очередей. Под ваши стандарты. Мне же ещё в вашем охотничьем обществе регистрироваться.
Адъютант посмотрел на него так, как смотрят на людей, которые переворачивают традиционные представления о прекрасном. Сержант, поражённый, замер, ещё секунду сопротивлялся и, повинуясь команде адъютанта, написал на бланке мелким почерком требуемое Лёхой.
— Это совершенно не гарантирует выдачи, — произнёс адъютант базы, скорее оправдываясь перед самим собой.
— Но согласитесь, создаёт приятную возможность.
МП-38 обзавёлся биркой и перекочевал на полку. Приятная бумага отправилась в краман нашего нахала. Британия ничего не пообещала напрямую. Но зафиксировала возможность.
С «Браунингом» вышло сложнее. Он был личный, законно купленный и, по уверениям Лёхи, «исключительно воспитанный». После короткого, но оживлённого диалога, наш проходимец вышел победителем в моральном споре и ему всё-таки позволили оставить пистолет — под расписку и с намёком, что по прибытии в учебный центр нужно сразу же сдать его в оружейную комнату.
Охотничьи патроны калибра 9×19 мм Parabellum у него тоже изъяли полностью — под тем предлогом, что боеприпасы «соответствуют его охотничьему ружью системы МП-38» и потому должны храниться вместе с трофеем до дальнейшего распоряжения.
В Королевских ВВС предпочитали, чтобы пилоты воевали в воздухе, а на земле сдавали оружие в части.
Лёха сунул «Браунинг» в кобуру, взял билет, посмотрел на аккуратную подпись под приказом и подумал, что цивилизация, в сущности, держится на трёх вещах: бумаге, печатях и некоторой хитрожопости, позволяющей нивелировать первые два пункта.
Его ждала парта в лётной школе.
07 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.
Если бы сторонний наблюдатель решил проследить за Коксом, то с удивлением обнаружил бы, что новоиспечённого офицера Королевских ВВС внезапно обуяла страстная любовь к морскому воздуху и долгим прогулкам по пляжу. Особенно — в районе того самого места, где на песке до сих пор лежал изрядно ободранный остов его «Бостона».
Кокс подолгу бродил по берегу, иногда задумчиво разглядывал самолет, потом подходил к нему, гладил, разворачивался и считал шаги прочь от кромки воды, иногда возвращался, снова что-то высматривал среди гальки и камней.
А если бы наблюдатель подобрался ближе, то услышал бы мелодичный голос, который вполголоса, но весьма выразительно поминал чью-то мать, извилины мозга шимпанзе и садовые грабли в качестве человеческих рук.
— Суко… — сокрушённо бормотал Кокс, перебирая одинаковые камни. — Тут же все камни одинаковые! Куда же я мог это засунуть…
Тут тишину пляжа вдруг разорвал радостный вопль — такой громкий и победный, будто кто-то только что нашёл клад, потерянный ещё при норманнском завоевании.
07 июня 1940 года. Госпиталь в городе Кентербери, графство Кент, Англия.
Его подбросили до Рамсгейта на попутной машине — стареньком армейском грузовике, водитель которого всю дорогу рассуждал о том, что у нас, в Англии, погода хуже. Хуже чего как-то всё время ускользало из внимания.
В Рамсгейте Лёха купил билет до Лондона. Потом посмотрел на расписание, на карту, снова на билет и через минуту уже смеялся сам над собой. До Кентербери было всего ничего, а билет до Лондона стоил почти столько же. Получалось, что дешевле купить один длинный билет и сойти раньше, чем покупать два коротких.
— Английская экономическая наука, — пробормотал он, — великая вещь.
Поезд пыхтел неспешно, степенно, как положено уважающему себя британскому паровозу. Поля Кента катились за окном зелёными складками, деревни выглядели так мирно, будто война происходила где-то на другой планете, а не в двух сотнях километров через пролив.
В Кентербери он сошёл, сунул билет в карман и неожиданно снова расхохотался.
— Купил билет… и пошёл пешком.
Город встретил его тёплым ветром и колоколами собора, голоса которых лениво перекатывались над крышами. Госпиталь он нашёл довольно быстро — белое здание с длинными окнами, пахнущее карболкой, кипячёным бельём и тем особенным запахом, который всегда бывает там, где людей чинят.
В коридоре Лёха улыбнулся дежурной сестре, потом ещё одной, потом третьей, и через несколько минут уже знал, в какой палате лежит французская лётчица, которая умудрилась остаться живой.
Жизель лежала на койке, подперев подушками спину, и выглядела так, будто операция была досадным, но не слишком серьёзным недоразумением.
Рану ей зашили, осколок вынули, и теперь она скучала, читая какую-то французскую книжку.
Увидев Лёху, она сначала прищурилась, потом улыбнулась.
— О! Кокс! Ты вернулся проверить, жива ли я? Не помню, как мы приземлялись.
— Недождётесь! — ответил Лёха своей фирменной присказкой, придвигая стул.
— Нет. Я пришёл убедиться, что ты не рассказываешь всем, как я посадил самолёт.
Она выглядела бледнее
