в кабинет, оставив за собой шлейф сигарного дыма и ощущение, что война, при всей своей тяжести, всё ещё оставляет место для иронии.
05 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.
Флайт-лейтенант Артур Уэллс, Intelligence Officer на авиабазе Королевских ВВС, стоял у окна и смотрел, как очередной «Харрикейн» с грохотом касается полосы Манстона. Он позволил себе редкую роскошь — тихо порадоваться месту службы. Манстон — это лётчики. Шумные, дерзкие, пахнущие маслом и табаком. Их можно проверять, расспрашивать, подозревать — но в конце концов всё решает воздух. Врут они плохо, воюют честно, а максимум вреда, который способны причинить государству, — это нажраться в сопли и разнести местный паб. В который раз.
Вот в Дувре или Рамсгейте сейчас шла адская работа его коллег — разрозненные части, люди без документов и сброд всех европейских армий. Там поток, там хаос, там можно раствориться в панике. А здесь — всего лишь один австралиец с французскими орденами и подозрительным знакомством с Черчиллем. Уэллс снял очки и вздохнул. Да, Манстон — почти курорт. Почти.
Затем он с сожалением посмотрел на телеграмму. Так, словно она только что обрушила небо на землю.
Текст был коротким. И именно поэтому убийственным.
Офис премьер-министра подтверждал, что мистер Черчилль знает лейтенанта Алекса Кокса. Из Австралии.
Уэллс перечитал строку ещё раз. Потом перевернул лист, словно надеясь обнаружить на обороте приписку: «Шутка. Проверка бдительности». Приписка была и какая. Но лучше бы её не было.
В его аккуратном, логичном мире всё имело место.
Подозреваемые — в одну папку. Агенты — в другую. Идиоты — в третью.
И вот теперь сам премьер-министр подтверждает знакомство с объектом проверки.
Уэллс медленно снял очки. Мир стал слегка расплывчатым, что на секунду показалось честнее.
— Хендерсон, — крикнул он с интонацией, с какой вызывают человека, когда рушится цивилизация, — зайдите ко мне.
В кабинет вошёл его заместитель — аккуратный, старательный и ещё верящий, что инструкции существуют не зря.
— Сэр?
Уэллс молча протянул ему телеграмму.
Хендерсон прочитал. Перечитал. Осторожно и вопросительно посмотрел на начальника.
— Сообщите лейтенанту Коксу, что проверка завершена. И постарайтесь проявить наше традиционное британское радушие. В ваших лучших формулировках.
— Да, сэр. — Хендерсон осторожно кивнул, будто боялся спугнуть реальность.
Когда дверь за заместителем закрылась, Уэллс ещё секунду сидел неподвижно. Потом аккуратно сложил телеграмму в папку, застегнул её и встал.
— Машину к выходу, — коротко бросил дежурному сержанту.
— В Лондон, сэр?
— В Лондон, — подтвердил Уэллс.
У него внезапно появились дела в отделе контрразведки Королевских ВВС.
05 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.
Через пару дней, когда Лёха уже начал подозревать, что про него забыли и оставили в покое, за ним снова прибежал посыльный — теперь его вызвали в штаб.
— Лейтенант Кокс, — начал заместитель главного особиста, перебирая бумаги, — проверка проведена. Мы, разумеется, оставляем за собой право на любые необходимые дополнительные формальности, но с этого момента вы можете свободно перемещаться по территории базы. У командира базы получите предписание, куда вам двигаться дальше.
Лёха молча кивнул.
Офицер перевернул последний лист, задержался на нём на секунду и, несмотря на ту особую профессиональную деформацию восприятия, которая неизбежно сопровождает службу подобного рода, уголки его губ всё же дрогнули.
— И ещё одно. Мне поручено передать вам личную ремарку.
В комнате стало тихо. Даже печатающий что-то сержант у стены поднял голову.
— Премьер-министр просил напомнить вам… насчёт шляпы.
Глава 4
Охотник на двуногую дичь
05 июня 1940 года. Паб «Джолли Фармер», Кент, Англия.
После обеда появился Джон Фриборн — слегка взъерошенный, как будто всё это время собирался с духом и наконец решился. Он остановился у двери барака, неловко переступил с ноги на ногу и произнёс с той официальной серьёзностью, за которой всегда прячется смущение:
— Мистер Кокс! — заметив укоризненное выражение лица Кокса, он смутился ещё больше и выдавил: — Алекс…
— Да можно просто Кокс! Тебе не запоминать, а я привык.
— Если вы… то есть если ты, Кокс, свободен вечером… в общем, ребята собираются в пабе.
Пауза повисла на секунду.
— В «Джолли Фармере». Это тут, на краю аэродрома.
Название прозвучало так, будто речь шла о стратегическом объекте.
Лёха кивнул. Хотя паб — это всегда стратегический объект.
«Джолли Фармер» оказался маленьким, типично английским домиком из побелённого кирпича, с низкой крышей и вывеской, на которой краснощёкий фермер улыбался так безмятежно, будто не знал о существовании Люфтваффе. Окна светились жёлтым, обещая тепло, а изнутри тянуло жареной рыбой, пивом и густым соусом.
Внутри, несмотря на войну, подавали «фиш энд чипс» — треску в кляре с картошкой, щедро завёрнутую в газету, и «сосидж энд маш» — сосиски с пюре, политые тёмным луковым соусом. Сосиски, правда, были слегка подозрительными, такими мучнистыми, что мясо в них угадывалось с трудом и скорее по памяти, чем по вкусу, но после вылета и это считалось деликатесом.
Лётчики сидели тесно, шумно, спорили не о немцах и войне, как можно было бы ожидать, а об официантках в столовой и футболе, и на секунду казалось, что всё это — просто шумный клуб людей, которые слишком любят выпить.
О футболе же спорили всерьёз, почти с тем же жаром, с каким днём обсуждали заходы на «мессеров». Жалели, что чемпионат остановили, что теперь вместо нормальной таблицы — какая-то военная самодеятельность и что так и не выяснили, кто в этом году был бы сильнее — «Арсенал» или «Эвертон».
Казалось, что исход чемпионата волнует их куда больше, чем исход кампании во Франции.
Kentish bitter тёк в кружки янтарной струёй, плотной и упрямой, как сама Англия.
Лёха, не обращая внимания на подколки, заказал себе Guinness. И теперь в его кружке пенилась густая, почти чёрная жидкость с кремовой пеной, занимающей весь стакан и медленно оседающей ровным кольцом.
Лёха сделал первый глоток и на секунду замер.
Guinness был тёмным, сухим, с отчётливой горечью жжёного зерна — честный, безо всяких фокусов. Пена легла неровной шапкой, не той густой кремовой лавиной, которую он когда-то любил в будущем, когда тёмная полоса поднималась снизу вверх, будто кто-то медленно проявлял фотографию. Здесь просто налили — и всё. Гиннес был чуть резче, чуть грубее, с живой углекислотой и без бархатной мягкости азота.
Лёху познакомили с Адольфом «Sailor» Маланом, известным
