в том, о чем догадывался капитан Крылов все это время, Аня не сомневалась. Конечно, она не могла решать за главу операции, но так уж вышло, что сейчас она единственная располагала теми сведениями, которых он еще не знал. И раз он не мог прийти, Ане пришлось самой разбираться в том, кто же этот человек, по соседству с которым ей теперь приходится жить.
Таким образом, Алексей Соколов — мужчина, который представился инженером капитану Крылову, оказался предателем. Пособником предателя Родины — того неизвестного человека с низким голосом, которого Алексей сам в разговоре назвал Гришей. Гриша… Значит, Григорий. Анна задумалась, могла ли она где-то еще слышать это имя, но так и не нашла подходящего воспоминания. А пособники предателей Родины сами являются предателями, и их, как они сказали сегодня ночью, ждет только один путь — расстрел.
Чем они оба занимались на самом деле? Как теперь стало известно, Алексей, по всей видимости, выполнял приказы и указания этого самого Григория, который приходил к нему раз в несколько дней, а точнее ночей. И почему он всегда появлялся ночью? Анна предположила, что это из-за того, что ночью во многих домах по сохраняющемуся в городе требованию светомаскировки гасили свет. А ночью, в темноте, куда проще пробраться куда-то и при этом оставаться незамеченным. Да и к тому же меньше посторонних глаз — при всем желании Анна не могла разглядеть фигуру Григория и только в тот момент, когда он через окно вышел из гостиницы, она примерно различила его силуэт в темноте — высокий, какой-то даже громоздкий, в развевающемся от быстрого шага пальто.
Неизвестно, правда, что было в том пакете, который ему передал Григорий в первый их разговор, услышанный Анной, но зато во второй их разговор разведчица поняла их намерения. Она могла только догадываться о том, зачем же Григорию понадобилось знать расположение частей Красной Армии в городе, но, вероятно, вряд ли затем, чтобы просто знать эту информацию или воспользоваться ею в хороших целях. Интересно, какие тогда связи могут быть у этого Григория? И ведь их явно больше, чем у того же Соколова, который, видимо, общался только с ним и был его подчиненным.
«Этот Григорий — фигура еще более тайная и мутная, чем Алексей, — подумала Анна. — Он может непосредственно работать на немцев и координировать процесс по захвату и перевороту власти. Зачем все делать самому, когда можно завербовать подходящего человека и действовать его руками?» И раз Соколов пытался сопротивляться ему этой ночью, убеждал в том, что он не тот человек, который может узнать такую информацию, которая известна далеко не каждому военному даже человеку, значит, он не настолько идеологически настроен, как тот же самый, к примеру, Григорий.
Все эти невеселые мысли, с которыми Анна возвращалась домой, пугали ее, ведь она даже не представляла, чем мог запугать Григорий своего подчиненного и насколько тот теперь мотивирован выполнить приказ. Может, он все еще боится и будет медлить с этим? А может, наоборот, рискнет, и это будет означать новую диверсию в городе или какие-то другие более важные и более тайные действия со стороны предателей? Анна не знала. Но очень хотела узнать.
Вернувшись в гостиницу, девушка прислушалась, пытаясь понять, дома ли сейчас Соколов. Переодевшись после выхода на улицу, она даже пару раз постучала в его дверь — проверить, откроет ли он, — хоть и боялась, что если он действительно в этот раз откроет, то она не найдет причины, по которой побеспокоила его. Но он не открыл. Девушка выдохнула и заперла за собой дверь, оставшись наедине со своими мыслями в большой и пустой квартире.
Наверное, она думала, ей стоит попытаться еще раз. На следующий день снова пойти в сад Блонье и подождать там Крылова. А если его не будет завтра, то еще раз и еще — до тех пор, пока они наконец не встретятся и Анна не передаст ему столь важную информацию.
Она посмотрела вокруг и внезапно почувствовала, как холодно на самом деле в квартире. Близилась зима, и Анна на протяжении этой пары недель, когда тепло постепенно уходило из Смоленска, ненадолго задерживаясь днями и прощаясь со смолянами по ночам, не замечала, как остывает ее временное жилище. Найдя спички, девушка незамедлительно растопила небольшую комнатную печку, оставшуюся от прошлых хозяев, — еще одна вещь в доме, за которую можно было благодарить эту пропавшую семью. После она зашла на кухню и, разогрев ужин, уселась вместе с тарелкой горячей еды напротив печки, чтобы согреться еще быстрее.
Ближе к вечеру Алексей Соколов вернулся домой — она поняла это по звукам, которые доносились с лестничной площадки, а после и из коридора. Припав к дверному глазку, девушка обнаружила проходящего мимо «инженера», который, шагая тяжело и медленно, дошел до своей квартиры и с усилием закрыл дверь. Где он был и что делал — она не знала да и не могла знать: ее миссия в этом смысле была ограничена, и Анна, отойдя от двери, решила вернуться к своим делам.
«Так уж и быть, — промелькнуло в ее мыслях. — Так уж и быть… Я буду следить за Соколовым дальше, а также послезавтра — как раз будет третий день для встречи с Виктором — пойду в сад Блонье и… Расскажу ему все, что узнаю!»
Но Григорий не появлялся в ближайшие дни. Соколов молчал — он редко выходил из квартиры или выходил так, что Анна этого не замечала, хотя следила за ним постоянно. Пару раз он покидал свою квартиру даже ночью — во втором часу ночи или в третьем шаги, характерные для Соколова, которые Аня научилась различать еще в первые дни своего пребывания в гостинице, доносились из коридора. Девушка фиксировала каждый его шаг, но ничего нового не узнавала. Даже находясь дома, Алексей как будто стал вести себя еще тише — больше не было ни грохота, ни шороха, ни каких-либо других звуков. Он стал ниже травы тише воды, и Анне ничего не оставалось, как смириться с этим.
Через день она отправилась в сад Блонье, и снова к двенадцати часам дня. Все, к сожалению Анны, повторилось — не было ни Крылова, ни Соловьева. Через час, как только стрелки часов на руке девушки доползли до 13, она покинула сад Блонье разочарованная и грустная.
Все же долгое ожидание постепенно выводило ее из себя — ее объект наблюдения с каждым днем все меньше и меньше подавал признаков жизни, если так можно было
