крутя в руках вальтер. — Ты ведь хочешь жить?
Анна кивнула. Она вспомнила о том, что все ее навыки борьбы, которые она приобрела во время участия в партизанском движении, вряд ли могли бы пригодиться ей в этой ситуации. Нет, конечно, можно было бы… Но к чему изобретать велосипед, если она притворяется милой домохозяйкой, ждущей своего мужа с войны, и которая очень маловероятно могла когда-либо изучать приемы самообороны?
— Я хочу с тобой поговорить, — улыбнулся Григорий. Его улыбка не предвещала ничего хорошего. — И для этого хочу, чтобы ты тоже участвовала в нашем разговоре. Так что я сниму повязку с твоего рта, когда посчитаю нужным. Поняла?
— Ты много услышала из нашего разговора, девочка?
Аня отрицательно замотала головой.
— Знаю, что много. Иначе не бежала бы так и не затаилась как мышка на лестнице, — уверенно произнес Григорий, покрутив пистолет и переложив его в руке поудобнее.
Он вздохнул и глянул на испуганную Аню, совершенно не понимающую его мотивов. Он ее убьет? Отпустит?
— Я не хочу показаться монстром, ведь нам как раз… Нужны люди… — произнес Григорий и, достав откуда-то еще и клинок, аккуратно перерезал им ткань, зажимавшую рот Анне. Девушка откашлялась, когда ненавистный кляп наконец убрали.
— Кто ты такая и откуда взялась? — глухо спросил Григорий, все еще держа наготове вальтер и нож.
— Аня… — глубоко вбирая воздух в легкие, произнесла девушка. — Я… Мужа тут жду… Он военный и должен скоро за мной приехать.
— Военный? — мужчина как-то странно оскалился. — И в каких же войсках он служит?
— Артиллерист… вроде… — жалобно ответила Анна. — Мы уехали с ним до оккупации, он отправился на фронт, а как только город освободили наши, то…
— Нет никаких наших! И освобождения нет! — грозно ответил Григорий и поднялся со стула. — Твой муженек мог уже давно оказаться мертвым и лежать среди своих товарищей! Разве ты не видишь, как вас даже не пытаются защитить? Сколько женщин, сколько детей погибло в этой войне из-за вашего сопротивления?
— О чем вы таком говорите? — шепотом спросила Анна, когда Григорий наклонился к ней. Приходилось глупо играть, но лучше так, чем нарываться на гнев помешанного человека. — Мой муж жив… И… Он придет, и мы будем снова вместе…
— Да? Тогда почему он не пришел до сих пор? — Григорий зашел за спину девушки, и она вся напряглась. По шее поползли предательские мурашки. — Ты же наверняка ходишь на почту, письма ему пишешь целыми стопками? Думаешь, на фронте так плохо с передачей информации? А ты знаешь, что Красная Армия уже давно сбежала из Смоленской области, солдаты бегут перед лицом Рейха, а ваши газетки, Советское информбюро просто это скрывают?
— Не может быть… А… Сталинград? Наши победили, — все так же шепотом произнесла Аня, а сама едва сдерживалась от того, чтобы не вскипеть от злости.
— О… Сталинград… Вам попросту соврали, Аня, а вы даже и не против были! Никто не удосужился спросить, сколько разрушений принесли большевики в этот город. Мы почти освободили Сталинград. А что он теперь? В руинах. И так будет с каждым городом, который будет сопротивляться нашему наступлению.
— Вы так уверены, что вы наступаете… Но что принесет немец нашим краям? Посмотрите, что стало со Смоленском. Я помню, это был цветущий красивый город, но… Сейчас же это просто… камни, — всхлипнула Аня, пытаясь выбраться из пережимающей руки веревки.
— Из-за красноармейцев. Это они разрушили здесь все, камня на камне не оставили, когда заходили сюда, — прошипел Григорий. — Те, кто действительно понимает и примкнул к Великому Рейху… Те просто ждут. Ведь однажды все переменится. Мы вернем себе Смоленск. Мы сделаем из него лучший город, наподобие Берлина, Кельна, Гамбурга…
— И вас убьют, как последний скот. Немцы безжалостны, они убивают детей и женщин, сжигают после себя города и деревни. А вы… Служите им? Думаете, когда кончится война, вас наградят? В чем смысл?
— В том, что большевизм принес куда больше зла, чем немецкий национал-социализм. Гитлер начал освободительную войну против мирового большевизма, против капитализма и евреев, которых здесь пруд пруди. И там, где он принес это освобождение, возникают лучшие города в мире! Каждому достойному человеку найдется место в новом мире! В новом Великом Рейхе!
Григорий распалялся. Анна видела, как быстро вздымалась его грудь от этих пропагандистских речей, вложенных кем-то в его голову, и понимала, насколько же он опасен. Каждый человек, глубоко убежденный в своих суждениях, опасен, а особенно тот, кто заведомо принял сторону врага. Мужчина сел перед ней на стул и снял пистолет с предохранителя. Его взгляд карих глаз был пугающим. Девушка едва дышала, чтобы не спровоцировать его, и внимательно вглядывалась в его лицо, чтобы лучше запомнить. На случай, если выживет. Черные как смоль волосы, карие глаза, крупное лицо… Он чем-то напоминал ей поляка или какого-нибудь южанина, и, может быть, поэтому в его словах иногда проскальзывали характерные для тех регионов шипение и шелест на шипящих. И он смотрел на нее… Они изучали друг друга, и Григорий, водя взглядом по ее лицу, как-то странно и резко в какой-то момент усмехнулся.
— Аня, говоришь, да?
Она посмотрела на него и поняла, что он к чему-то ведет.
— Я узнал тебя, хитрая лиса, — внезапно произнес Григорий. — Это ведь ты служила на офицерской кухне в поместье генерала фон Шутцофа, правда?
Он наклонился к ней и убрал прядь каштановых волос с ее лица. Девушка пыталась отпрянуть, но от ужаса, охватившего ее, не могла даже ничего вымолвить.
— Анна. Что ж ты говоришь, что мужа ждешь? Я же помню, как ты улыбалась немецким офицерам и заигрывала с ними. А сейчас комедию ломаешь, что ты за большевиков, что ты красноармейская подстилка… — он произнес почти шепотом у самого ее уха. — Я знаю, что это была ты. Работала на немцев еще лучше меня.
— Откуда вы… знаете… — успела произнести Анна, пытаясь отвернуться от его лица.
— Я все знаю и всех помню, милая Аня, — он засмеялся. — И если ты вдруг не захочешь сотрудничать со мной, то, поверь, я сделаю так, что каждый в этом городе узнает о том, кто ты на самом деле и где была, пока здесь были немцы.
— Вы не скажете… Нет…
— Еще как скажу. И даже если умру, это будет моим последним словом. Поэтому выбирай, Аня, ты либо продолжаешь быть на нашей стороне, либо умрешь как предательница Родины, ведь скрывать такое у тебя не получится.
Девушка поняла, что она в ловушке. Он знал… Он все знал… Этот аргумент был слишком весомым, чтобы
