— За освобождение? — уже откровенно издевалась над ним Хейди. — Как мило! Не забудьте сообщить об этом фюреру — если только он снизойдет до встречи с вами. Он будет счастлив узнать, ради чего, по вашему мнению, на Восточном фронте гибнут лучшие его дивизии.
«Ну и нажил же ты себе врага! — ужаснулся Власов, понимая, что конфликт зашел слишком далеко. — Уж с кем, с кем, а с этой женщиной, у ног которой — весь лечащийся генералитет СС, надо быть поосторожнее».
— Если моя встреча с фюрером состоится, я скажу ему то же самое, что сказал вам.
— И потом, я не уверена, что вы действительно перешли на сторону Германии. Впрочем, я увлеклась, — неожиданно прервала она монолог в самом устрашающем месте. — Вернемся к Марии Форонофой, — когда Хейди волновалась, русский звук «В» давался ей с особым трудом, — и к вам. Согласитесь, у вас богатый опыт общения с женщинами, — уже более мягко заметила Хейди, рассчитывая, что замечание относительно женщин ранит самолюбие генерала генералов не столь больно, как выпад относительно личного оружия. — У вас ведь было две жены. Одна из них имеет от вас двух сыновей и является моим коллегой — военным врачом.
— Разведка поработала основательно, в стремени, да на рыс-сях.
— Да вы же сами рассказали об этом! — возмущенно изумилась Хейди. — По-моему, на первом же допросе. Ну, может быть, на втором. Я всего лишь воспользовалась данными официального «досье генерала Власова», сведения из которого мне любезно предоставили, зная, что никакие ваши особые военные тайны меня не интригуют.
— У меня действительно было две жены. До сих пор меня удивляло, почему вы не спрашивали о моей оставшейся там, в России, жене. Думал, что вас это попросту не интересует.
— Зачем? Все равно вы ведь не сказали бы правды. А если и сказали бы, то не всю.
— Но, оказывается…
— Я и так все знала, — помогла ему выразить свое огорчение Хейди. — Как знаю и то, что эта фрейлейн Форонофа была не просто вашей третьей женой, а как это у вас там называлось: «походно-полевой генеральской баб-пфьонкой».
— Вот именно: «баб-пфьонкой», — грустно улыбнулся Власов, доставая портсигар.
Знал бы он, что Хейди тянет его в горы, на эту святую красоту, ради такого допроса, он, конечно же, попытался бы сбежать в Дабендорф еще вчера. Но кто бы мог предположить, что эта красавица окажется похлеще целого штата присматривающих за ним гестаповцев и СД-эсовцев.
— Вы и сейчас говорите не всю правду. С Форонофой вы были знакомы давно. Это подтвердили пленные солдаты вашей бывшей армии. И в плен решили сдаваться вместе с ней. Чтобы и спасти ее, и затем — уже здесь, в плену, как только это будет позволено, — жениться на ней.
— Чепуха все это, — морщась, покачал головой Власов. — Не собирался я на ней жениться. Ни здесь, ни там, вообще нигде и никогда.
— Что еще предстоит доказать, мой генерал генералов, — мстительно улыбнулась Хейди. — Вам будет предоставлена такая возможность.
Власов так и не закурил. Измяв и выбросив папиросу, генерал несколько раз прошелся мимо кострища, и Хейди казалось, что он вот-вот скажет ей что-то очень резкое и оставит ее здесь одну. Но вместо этого Андрей уселся на один из валунов, и, обхватив голову руками, впал в забытье.
— Наполеон перед Ватерлоо, — с ироничной жалостью к нему прокомментировала Хейди. Налетевший ветер ерошил ее волосы, превращая голову в воронье гнездо. — Он, видите ли, решается!
— Почему не после? Так будет точнее.
— Лучше скажите, что будем делать, — уже совершенно миролюбиво произнесла Хейди.
— Как «что делать»? Спускаться. Туда, вниз, к корпусу санатория.
— Что-то не похоже, чтобы вы рвались туда, — первой поднялась Хейди.
— Куда?
— На встречу с вашей Форонофой.
— Стоп-стоп. Не нравится мне весь этот разговор. Она что, уже здесь?
— Вполне возможно. Я специально увела вас из санатория и морочу вам голову, ожидая, когда ее доставят.
— Позвольте, но ведь несколько минут назад вы говорили, что ее еще только разыскивают.
— Проверяла вашу реакцию. Весь этот разговор в горах — одна сплошная проверка на реакцию. Неужели вы до сих пор не поняли этого? На нервы и реакцию.
В ту же минуту из долины, которая подходила к строениям санатория, донеслись звуки автомобильного мотора.
— Судя по всему, это везут вашу «баб-пфьонку Форонофу», — молвила Хейди, проследив, как легковая машина скрылась по ту сторону здания, где обычно останавливался весь тот транспорт, которым прибывали отдыхающие. Вышел ли кто-либо из нее, этого Хейди и Власов видеть не могли.
— Вот теперь нам уже действительно пора возвращаться в санаторий, — сказал Хейди, решительно направляясь к тропе, ведущей к главному корпусу. — Встретитесь со своей Форонофой, побудете с ней, посоветуетесь, а потом уже будем окончательно решать.
— Странная вы баб-пфьонка, — мрачно и почти оскорбленно ухмыльнулся Власов. — Какого дьявола вы заварили всю эту бурду, да еще после помолвки? Ведь можно было выяснить все это до нее, в стремени, да на рыс-сях.
— Какой смысл выяснять? Ведь до последнего дня у меня не было уверенности, что вы всерьез намерены жениться на мне. Вот теперь, когда вы официально объявили об этом, можно и столь же официально проверить искренность ваших намерений.
— А если я предпочту остаться со своей «баб-пфьонкой Форонофой»? — спросил Андрей, тоже поднимаясь. — Что тогда вы скажете своим Биленбергам, происходящим от грюнвальдских рыцарей?
С минуту Хейди молча ступала по тропинке впереди него. Казалось, она занята только тем, чтобы повнимательнее смотреть себе под ноги, и вообще, передвигалась с такой роковой нерешительностью, словно пребывала на заминированном поле.
— Тогда я, очевидно, буду чувствовать себя столь же неловко, как вы сейчас. С той только разницей, что судьей вашей неловкости являюсь я одна, а судьей моей — окажется добрая половина командного состава войск СС, всех, кто знал и знает меня, моего мужа, весь наш род.
Власов уважительно и в то же время виновато помолчал. Это он, для германцев — человек без рода-племени, мог не волноваться за свою репутацию несостоявшегося жениха. У Хейди все выглядело намного сложнее.
— Ладно, не волнуйтесь, ничего этого не произойдет. Только прошу вас, не сводите вы меня сейчас с этой «баб-пфьонкой». И вообще, оставьте ее в покое. Не ставьте под удар наше с вами будущее.
— А почему вы решили, мой генерал генералов, что я так быстро и так безвольно отступлюсь от вас? — оглянулась Хейди настолько резко, что Власов чуть было не столкнулся с ней. — Почему вы решили, что я отступлюсь, даже если бы ваш выбор падал не на меня? Недооцениваете вы моей хватки, генерал Власов.
— Прекрасная конурка, не правда ли? — первое, о чем спросила секс-баронесса Юлиша, едва Фройнштаг вошла вслед за ней в небольшую пятиугольную комнатку, один из углов которой занимал камин, по размерам своим и пышности лепнины напоминавший карликовый римский храм, с жертвенным костром посреди главного зала.
— Вполне приемлемо, — сдержанно подтвердила унтерштурмфюрер, обращая внимания на то, что в комнате просматриваются еще двое дверей. И ей это не понравилось. Но только это.
Что же касается общего убранства зала, то в своей жизни она знала лишь скромную городскую квартиру в предместье, самым большим украшением которой оставался старый, источенный жучком сервант; да еще казарму. Поэтому любая роскошь в какой-то степени угнетала ее.
Фройнштаг была солдатом и гордилась этим, не стремясь ни к какому иному способу жизни, кроме бивуачного. Она никогда не страдала от неустроенности лагерно-казарменного быта, как страдали другие эсэсовки.
Обшитые темно-синей тканью стены комнаты показались Фройнштаг слишком мрачноватыми. Кожаные кресла и диван — слишком массивными, а огонь в камине слишком слабым. Лилия основательно продрогла, и ей хотелось не аристократического уюта гостиной, а собачьего тепла конуры — коль уж баронесса решилась назвать это прибежище прекрасной конуркой.
Зато вино оказалось изумительным. Красное вино, налитое в красные бокалы, освещаемые пламенем камина… Стоит ли ворчать по поводу погоды и войны, видя на столе перед собой две бутылки такого вина и целую гору жареного мяса?
Фройнштаг никогда не отрицала, что война — дело сугубо мужское. Но коль уж она решила прожить свою жизнь по-солдатски, то и мыслить, воспринимать мир приучала себя тоже по-мужски — этот грубый мужской мир, со всеми его непритязательными телесными усладами.
— Насколько мне известно, вам очень хотелось видеть меня, баронесса фон Шемберг.
Юлиша с удивлением взглянула на гостью и тоже взялась за бокал. Она прекрасно помнила, что встреча состоялась по дипломатическому настоянию самой фрау Вольф. И не сомневалась, что движима была германка вовсе не женским любопытством и не желанием сблизиться с «полуофициальной» — как ее уже почти в открытую называли в некоторых будапештских кругах, — любовницей Салаши.
