слабостями коллег. Лишь бы только оставаться на шаг впереди, проложить путь к успеху.
Опускаю тарелку на пол у кровати, достаю из ящика комода трубку и травку, затягиваюсь. Возвращаюсь на кровать и слежу взглядом, как кружат завитки дыма перед тем, как испариться. Сижу, прислонившись головой к стене, покуда голова не становится легкой, а руки-ноги – ватными.
А потом беру телефон и скачиваю «Инстаграм».
Создаю фейковый профиль, вбиваю в поиске: «Одилия Паттерсон Ньюберн» и жду результата.
Разумеется, есть немало профилей в ее память. Незнакомцы, сентиментальные журналистки и любопытствующие с удовольствием публикуют ее фотографии. Наконец, вижу ее аккаунт пятым в списке, под ником «Odilie_000». Открытый профиль, последний пост – фото из Мичигана, на котором Одилия наклоняется поцеловать дочку Пенелопу; на снимок наложен легкий фильтр. Чуть виднеется беременный животик.
В «Актуальном» несколько сторис под заголовками «Еда», «Антигуа», «Пенелопа <3». У нее восемь с половиной тысяч подписчиков – полагаю, в два раза больше, чем при жизни, если посчитать всех зевак. Профиль выдержан в одном стиле, подобраны схожие цвета и фильтры. Ничего не выбивается из общего ряда.
Она постила снимки не реже раза в неделю – довольно странно, есть же сторис. Классические инстаграмные фото, особенно те, которые выложены несколько лет назад: красивые закаты, кусты роз, тосты с авокадо, розовые смузи. Приятные снимки, милые короткие подписи с множеством эмодзи. Женщины комментируют, какой из нее замечательный фотограф, хотя с хорошим айфоном и правильным фильтром у любого получится не хуже.
Несколько снимков Тома – их я судорожно пролистываю, не хочу заострять внимание. «Горячая парочка!» – гласит один комментарий, а годы спустя кто-то отвечает: «Странновато сейчас смотрится». Вновь листаю наверх, к более свежим постам. Рождение Пенелопы, как и пост Кайли Дженнер о новорожденной дочери, собирает больше всего лайков, за исключением их последнего совместного снимка. На первом фото маленькие ножки Пенелопы красуются в розовых пинетках, а лицо у нее красное и сморщенное, как сушеная клюква. Дальше идут снимки чуть подросшей девочки, крепко спящей в колыбельке.
Последним в этой подборке идет видео: Том держит дочку, баюкает ее, тихо и неразборчиво поет; я невольно ставлю запись на паузу, пальцы меня не слушаются – они готовы увеличить видео, но не могут.
Руки, что укачивают хрупкое существо, кажутся непомерно огромными, как куски мяса, а его грудь такая пугающе-широкая в сравнении с крохотным человечком… Том укачивает ее неуверенно, как будто не знает, как правильно, бедра его движутся медленно – он словно не может понять, готов ли к новой жизни, в которой этот комочек станет центром вселенной. Вселенной, где прежде главное место занимал он сам.
А может, я ему приписываю свои чувства.
Листаю дальше. Снова детские фото и стильные яркие снимки в ресторанах, где Одилия сидит одна перед изысканными блюдами. Судя по всему, друзей у нее мало – или, скорее, она хочет казаться независимой: полагаю, на многих фото они остались за кадром, снимали ее. Если и встречаются фото с женщинами, то лишь на официальных мероприятиях – впрочем, как и с Томом. Даже на фото с едой всегда приборы на одного человека, а блюда и напитки сняты сверху. Комментарии, конечно, лестные, но поверхностные – вроде того, насчет «идеальной парочки»; никаких намеков, дружеских шуток, воспоминаний о былых временах. Я вдруг понимаю: ее страница словно рекламирует бренд, выдержана в чрезмерно радостном тоне, скорее подходящем для бездушного предмета, и будто призвана создать образ, ничего не раскрывая о самом человеке.
Как-то это неприятно, почти жутко; я выхожу из профиля… и вдруг взгляд цепляет темно-синее пятно на одном из последних снимков, которые я не слишком тщательно рассматривала. Увеличиваю фото.
Одилия стоит перед зеркалом, ее волосы собраны в пучок на затылке, на губах – красная помада, на теле – темно-синее платье-футляр. У зеркала золотая остроконечная рамка с узорами, а сама комната довольно вместительная. Непохоже на дом Одилии – по крайней мере, я этого места не узнаю. Хотя нечто знакомое есть. Во всем фото есть нечто знакомое.
Платье! Оно от «Магдалины», пользуется спросом и вообще одно из моих любимых. Удобное, хорошо тянется, ремень красиво подчеркивает талию, низкий V-образный вырез немного открывает грудь. У меня самой такое есть. Раньше часто его носила, поэтому везде узнаю, да и фирменные белые карманы Худы выдают бренд.
В том, что у Одилии такое платье, нет ничего странного. В конце концов, оно имело большой успех, да и наши товары рассчитаны на таких, как Одилия. Но комната тоже не дает мне покоя. Вся фотография не дает мне покоя, точно я ее уже видела.
Закрываю фото и быстренько листаю на десять лет назад, к первым фотографиям, зернистым и с выкрученной до предела насыщенностью, отчего сразу переношусь в первые годы приложения. Наконец дохожу до конца профиля. Дальше листать некуда; откидываюсь головой на окно у кровати.
Теперь что? Чем я вообще занимаюсь? Почему вдруг столь отчаянно изучаю жизнь женщины, чья смерть разрушила мою? Хотя знаю, почему – из-за слов Куина, из-за обманчивой близости с ней, ее родными. Наверное, хочу узнать ее, чтобы мое присутствие на церемонии памяти не казалось таким нелепым.
А может, я жажду близости хоть с кем-нибудь. Ведь со мной остался только Куин. Все так называемые друзья, с которыми я работала и училась в университете, исчезли, когда я больше всего в них нуждалась.
Хочу прерваться и отношу тарелку на кухню. В холодильнике припрятана бутылка вина, и я наливаю себе огромный бокал. Уже собираюсь наверх, закончить начатое, однако тут в дом врывается мама, убийственно благоухая эфирным маслом жасмина.
– Взяла, что я просила? – с ходу спрашивает она, и я киваю в надежде ускользнуть с вином наверх. – Молодец! Хочешь послушать про мое свидание?
Не успеваю сказать «нет», как она садится и приступает к рассказу, увлеченно размахивая руками в браслетах. Ясное дело, они познакомились на йоге, у него свой ресторан в городе, он оплатил ее ужин, они совместимы по знакам зодиака, у него усы, которые не очень ей нравятся; тем не менее экстрасенс сказала, что в этом месяце ей суждена судьбоносная встреча – похоже, с ним.
– Хотела пойти к нему, но сказала, что меня дома ждет больная дочь, не могу бросить ее одну. – Она поигрывает полупрозрачным шарфиком с ярким узором.
– Больная дочь? – фыркаю я.
Мама надувает губы.
– Ну, не стану же я объяснять всю твою историю.
– Пошла бы с ним, да и все. – Беру бокал и собираюсь наверх.
– Я не такая,
