они хотят с тобой помириться, Ви, – отвечает он после недолгого молчания. – Показывают, что не держат зла. Зачем еще отправлять приглашение?
Стискиваю зубы. Случаются минуты, мучительные и тяжелые, когда я вспоминаю о своем одиночестве. Ведь нет руководства для случаев вроде моего, нет анонимных собраний для людей, угодивших в эпицентр жестокого убийства. Нет сообщества, к которому можно обратиться и спросить: как себя вести, если твой наивный, простодушный друг до того верит в человечество, что подобное приглашение считает оливковой ветвью, знаком мира?
– Куин, никто не собирается меня утешать. И особенно ее семейство. Они отправили приглашение в пику мне. Наверное, ее сестра хочет меня изобличить в своей траурной речи и показать бессердечной потаскухой, к тому же убийцей.
Куин отхлебывает пенку с ложки.
– Ну зато ты хороша в черном. Да еще умеешь бегать на каблуках – если набросится разъяренная толпа, не пропадешь. – Эти шуточки меня ничуть не смешат, и он вновь опускает взгляд к напитку. Впрочем, мигом собирается с мыслями и поднимает глаза. – А вдруг ты неправа? Вдруг они хотят с тобой пообщаться? Вдруг понимают, что от всего этого ужаса и тебе плохо? Тебе помощь не помешает, Вера.
– Так и представляю заголовок «Пост», – фыркаю я. – Напишут: я, мол, жажду внимания, не даю семье оплакать свою горе спокойно. И размытое фото, где сквозь платье просвечивают стринги.
Куин вздыхает.
– Это же Вест-Виллидж. В приглашении сказано, что журналистов не будет. Даже при худшем раскладе ничего особенного не случится. Постоим где-нибудь в сторонке, а если кто начнет хамить, уйдем. – Я опять награждаю его убийственным взглядом. – Слушай, я проверял. Как прочел письмо, так проверил все интервью с родными Одилии: даже когда их уговаривали, даже когда появлялась возможность, они тебя не унижали. Ни разу.
Меня опять трясет, пальцы покалывает, словно вот-вот потекут слезы или начнется паническая атака. После переезда к маме я избегаю любой новости, любого упоминания об этом в интернете (не без помощи Куина – он заблокировал кое-какие сайты). И так ясно, какой меня все считают. Я сообразила сразу удалить профиль в «Инстаграме». Зато мне напоминал «Твиттер», анонимные имейлы и письма. Напоминала и настороженность полицейского, который охранял мой дом от журналистов и отводил глаза, едва меня завидев.
Куин замечает, что я на миг потеряла дар речи.
– И потом, кое-кто тебя поддерживает, – настаивает он. – Думает, что пресса несправедливо тебя терзает. Хештегов в поддержку не заметил, но сочувствия немало. Ты ведь тоже в этой истории жертва.
Закрываю глаза. Открываю.
– А фанатская группа есть? – сухо интересуюсь я, и Куин улыбается.
– Вообще нет, но можем устроить. – Он наконец отпивает латте. – Если серьезно, я не считаю, что ее родня жаждет твоей крови. Они приличные люди, с которыми случилась ужасная беда. И они понимают: с тобой она случилась тоже, пусть это и несравнимо с потерей дочери, сестры. Кстати, я сфотографировал приглашение. Пусть ты его и выбросила, мы можем узнать все нужное.
Откидываюсь на спинку, едва не уронив кресло на пол.
– Я подумаю, хорошо? – Друг кивает: сегодня от меня большего не добьешься. – Хамано со злости на стенку полезет. Представь, она умыкнула бы письмо раньше тебя? Наверняка заявилась бы на церемонию, глазела на всю семью, да еще прямой эфир в «Инстаграме» запустила бы.
– Ой, как я по тебе скучал! – смеется Куин.
Дома у мамы обнаруживаю, что предоставлена самой себе. От вокзала я доехала на такси. Как приятно отдохнуть от маминого любопытства!
Отодвигаю в сторону ее странные веганские продукты, варю на ужин макароны, добавляю масла с пармезаном и несу к себе в комнату.
Так мой ужин обычно и проходит – мама поздновато садится за стол, и к тому же я не собираюсь питаться подгорелой цветной капустой и фасолевым пюре, как бы она их ни навязывала. Я бы ела за столом, но тогда она бы дергала меня и за едой, отчитывала бы, а потом принималась бы болтать о себе и сравнивать свои пустяковые ссоры с моим нескончаемым внутренним разладом.
Встреча с Худой была словно неделю назад, не меньше; клюю макароны и пялюсь то на стену, то на лампу с лебедями – на переплетенные шеи, на щербатый глаз, – и с мучительной ясностью понимаю: никто не вернет мне работу. Никто не вернет мне прежнюю жизнь.
Помню, как в доме детства, еще в Уэстчестере, я заставляла братьев вместе со мной вырезать модные наряды из журналов, потом наклеивала их на криво нарисованных бумажных кукол и велела Тео с Оливером устраивать показы на перилах лестницы, да еще требовала, чтобы держали кукол правильно, и свет падал на кукол, как надо.
Подростком я обучалась изобразительному искусству – особенно хорошо мне удавались коллажи и человеческие фигуры. Потом поступила в Нью-Йоркский университет, изучала изящные искусства. Однако детская любовь к моде – изготовлению нарядов, самой ауре этого мира, тонкому вкусу и мифам, окружающим лейблы и дизайнеров, – осталась со мной и со временем заняла в жизни главное место. На летней стажировке в «Элис+Оливия» я поняла: меня интересует сама работа, вплоть до разработки и продвижения торговой марки. Я могла построить карьеру на создании бренда, сделать ему уникальную рекламу в мире, где полным-полно новых, инновационных компаний. Вот где настоящая власть! Все думают, она у дизайнера, лица компании, а она в руках того, кто направляет других.
Этим я и занималась. Несколько лет пахала, как лошадь, тащила на себе обязанности Худы, делала за нее всю работу, привела «Магдалину» к успеху, а она даже спасибо не сказала. Неблагодарная. Сразу удалила меня с сайта, еще в день увольнения.
На стажировке в «Элис+Оливия», вообще на всех стажировках и местах работы, я очень старалась показать себя лучшим кандидатом, если освобождалось место посерьезнее. Была самой подготовленной, самой представительной, самой красноречивой, самой трудолюбивой. Приобрела полезные навыки – стала гением в анализе данных, королевой электронных таблиц. И меня всегда выбирали. У меня были свои методы. Я подслушивала, заходила в электронную почту начальства и вызнавала, кого еще могут взять на желанное место. Читала про этих людей и всеми силами старалась их превзойти. Вскользь упоминала: по слухам, такой-то важный человек в индустрии моды очень рассеянный, или намекала: кандидатка добилась успеха лишь потому, что юридическая фирма ее папочки представляет интересы издательства «Конде Наст». Сделала одну светскую тусовщицу лицом начинающего бренда одежды в стиле «стритвир», где недолгое время работала, – и все потому, что ее агент на меня заглядывался, ну а я, разумеется, его поощряла. И вообще нередко пользовалась
