огневой хвост, поднялся высоко и через несколько секунд опал. Шотоев недовольно дернул головой – уж очень ясно обозначился след, прямо как в детективном кино, в жизни так не должно быть. Не должно-то не должно, но тем не менее есть.
Шотоев покрепче закрутил пробку на канистре, вернулся к скатерти и налив себе водки, – в этот раз налил полную посудину, всклень, так что жидкость, как у Лизки полезла бугром из мягкого, не очень удобного стакана, – выпил. Вкуса водки не почувствовал, проглотил, как воду. Опустошенную посудину бросил в прогоревший костер.
Неожиданно на глаза ему попалась старая, в нескольких местах уже расползшаяся по швам сумка. Сумка была Лизкина. Он подтянул ее к себе, щелкнул железным замком.
Внутри не было ничего интересного. Сигареты, две пачки, одна целая, другая наполовину выкуренная, уже смятая, дешевенькая зажигалка «бик», щетка для волос, полустершийся карандашик губной помады с прозрачным колпачком, пачечка трамвайных билетов – недавно купленная, еще неиспользованная, пропуск в сельскохозяйственную академию, новенький, заполненный обычными фиолетовыми чернилами, с косо приклеенной Лизкиной фотокарточкой, – на фото у владелицы – прямой взгляд, жидкая, спадающая на маленький выпуклый лоб челка, плотно сжатые губы…
Он вгляделся в фотоснимок, досадливо шевельнул ртом, сунул пропуск себе в карман – эту дерматиновую картонку надо будет выбросить в другом месте.
Что еще есть в сумке? Он поковырялся в ней пальцем, переворачивая содержимое. Иголка с нитками и двумя булавками в прозрачном твердом пенальчике, оторванная женская пуговица, очень фасонистая – не Лизкина, в этом можно было не сомневаться, карандаш со сломанным грифелем.
Мусор, словом. По черному выжженному следу Шотоев прошел к каменной щели, швырнул туда сумку, потом долго сидел у костра, подкидывая в огонь сломанные ветки, разный древесный сор, клочки газеты, использованные пластмассовые стаканы, иногда вытягивая голову и прислушиваясь: не раздастся ли поблизости звук автомобильного мотора?
Отворачивал рукав джинсовой куртки, смотрел на часы и дергал головой – этот жест появился у него совсем недавно, еще позавчера ничего не было, во всяком случае, Шотоев ничего не замечал, а сегодня появился. Усмехнулся грустно: «Стареем, брат, стареем…» Об убитой Лизке он не вспоминал, вычеркнул ее из головы и все, да она и не занимала там совершенно никакого места, таких Лизок в жизни будет еще очень много.
И чего это Бобылев с Федорчуком так долго ковыряются в городе? Застряли, что ли? Бабенка та отказывается ехать? Не должна вроде бы. Судя по рассказу Бобылева – заводная. А если действительно откажется?
Холодок мигом заполз ему в грудь. Он сделал рукой резкий жест: нет! И думать об этом не моги. Не время. Когда откажется, тогда и будем ломать голову…
Бобылев с Федорчуком вернулись через полтора часа. С ними из машины выбралась ногастая рыжая девица с чуточку косящим шальным взглядом и задорно вздернутым носом. Шотоев, сидевший у костра в усталой позе, поспешно поднялся.
Девица мигом поняла, кто есть кто, устремилась к Шотоеву, протягивая заранее руку и призывно тряся челкой:
– Инна!
«А что, бабель очень даже ничего, – отметил про себя Шотоев, – крепкая, как лошадь, темпераментная. Когда такую раскочегаришь, полыхать будет, как печь».
Инна Пивнюк была убита так же, как и Лизка, – ударом саперной лопатки сзади. Удар Бобылев нанес сильный, он вообще оказался мастером холодных расправ: и ножом владел превосходно, и удавкой, и саперной лопаткой. Недаром у него в прошлом имелся учитель, которого впору брать инструктором в армию, чтоб учил солдатиков, как владеть подручными средствами – Кузьма Федорович Гузо, старожил лагерей под Ивделем. По кличке Гузь.
По этой части Гузь не только одного Бобылева вывел в «люди». По стечению обстоятельств именно в эти минуты Гуся вызвали к высокому лагерному начальству в Ивделе для обстоятельного «душевного» разговора.
Гузь был поражен широтой приема – ему даже сигарету предложили. А когда гражданин начальник – седой низенький подполковник-крепыш велел принести чай, Гузь даже задрожал нехорошо: такого он не видел еще никогда.
Подполковник добродушно махнул рукой и велел юному, с пунцовыми щеками солдатику:
– Все равно принеси нам по чаю с сушками.
Гузь размяк от такого обращения, перекосился на табуретке, словно растаявшая снежная баба, растроганно хлюпнул носом.
Подполковника интересовало одно: кого конкретно Гузь в последнее время обучал разным «штучкам-дрючкам», как он выразился, а потом, мигом став серьезным и замкнутым, произес:
– Если быть точнее, то не «штучкам-дрючкам», а профессиональному владению ножом?
Гузь замялся, отвел глаза в сторону, начал скрести ногтями затылок.
– Дак… Дак… – кроме этого короткого нечленораздельного «дак», невесть что обозначавшего, Гузь сказать не смог ничего, тужился так, что на висках у него вздувались буграми непрочные старческие жилы, да краснели, наливаясь бурым соком, щеки.
– Смелее, смелее, – с добродушной улыбкой подбодрил зэка подполковник.
– Дак…
– Прекрасная речь, – похвалил подполковник, – просто вершина ораторского искусства.
– Дак, – у Гузя, будто у немого, страдающего от своего недостатка, на глаза навернулись слезы, бурыми сделались не только щеки, но и лоб.
– Только у нас ведь не детский сад, – продолжил подполковник прежним добродушным тоном, – и если вы не вспомните никого, Кузьма Федорович, срок вашего пребывания у нас в гостях может заметно увеличиться. – Подполковник запил сказанное крепким душистым чаем, похрумкал куском сахара. Он чувствовал себя хорошо, никуда не спешил, наслаждался хорошим краснодарским чаем, а вот Гузь ощущал себя неуютно, он должен был выдать своих товарищей, корешей, с которыми в зоне грыз сухари с солью, кормил клопов, вместе грелся у костров, – за сведения, которые он должен выдать, кореша его по головке, само собою разумеется, не погладят.
– Дак, – снова мучительно выдавил Гузь из себя, потом загнул на руке один палец, за ним второй.
Подполковник понял, что дело сдвинулось, подбодрил Гузя, словно старого полкана, прикованного к собачьей будке:
– Ну! Ну-ну…
Гузь глянул на него загнанно, стер пальцами с глаз мелкие слезки и чисто, будто актер с хорошо поставленным голосом, произнес:
– Иваненко Серега по кличке Ушкуй…
– Молодец! – восхищенно проговорил подполковник.
– Кузин Дмитрий Соломонович по прозвищу Шар. – Гузь помотал перед лицом рукой, словно охлаждал себе ошпаренный кипятком рот.
– Два раза молодец! Кто еще?
– Дак… Дак…
– Опять закоротило? – осведомился подполковник повышенным тоном.
– Железный Фрам, – с трудом выдавил из себя Гузь.
– Кто таков? Почему не знаю? – в повышенном голосе подполковника зазвучали металлические нотки.
– Фамилия его Железнов, зовут Федором, а отчество… – Гузь подтянул к себе ноги, поставил их на перекладину прочной, добротно сколоченной умелыми зэковскими руками табуретки, – отчество не знаю… По отчеству он мне не представлялся.
– Еще кто?
– Юрка Налим. Фамилия его Бобылев, рябоватый такой…
