действия, ни участников, – всякий телефон может оказаться в нынешних условиях дырявым, – объяснил происходящее, сказал, что времени немного еще есть, но – немного, попросил майора через тридцать минут прибыть к нему…
– Для сверки часов, – пояснил он.
После разговора выглянул в приемную. Жанна только что пришла и сразу уселась за пишущую машинку, но печатать не стала, а водрузив на каретку пластмассовое зеркало, задумчиво расчезывала волосы.
– Жанночка, Ерохова снова ко мне! Еще… – Он назвал несколько имен оперативников, потом, подумав, добавил к списку две фамилии – Веретешкина и Григорова.
Можно было бы их и не брать, но оба подключены к этому делу и оба незамедлительно почувствуют недоверие шефа, если он их не возьмет с собой – это раз, и два – игру с ними надо довести до конца и проверить, кто из них есть кто…
Жанна проворно убрала зеркало в ящик, рукой сбила начес в волосах, который только что сделала, Головков, зафиксировав эту суматоху, поспешил исчезнуть в кабинете.
Он не был верующим человеком – так уж сложилась судьба, веру и Бога в нашем народе вытравливали десятками лет, но вытравить не смогли, и слава богу, что не смогли, ибо как можно вытравить из человека то, что заложено в нем дедами и прадедами, прошлой верой, самим народом? В общем, напрасно старались партийные и прочие руководители… Как бы там ни было, этим обстоятельством Головков был доволен.
Он помнил, как его крестили. Он тогда уже не был маленьким, учился во втором классе школы и считал себя вполне самостоятельным гражданином, хотя и побаивался: а вдруг о крещении узнают в классе? Или, еще хуже, в пионерской дружине? Но нет, все обошлось и о том, что он крещеный православный человек, Головков помнил всегда.
Он подошел к окну и, глядя на небо, на деревья, уже изрядно обтрепанными дождем и ветрами, перекрестился, зашевелил беззвучно губами, творя молитву… Свою собственную молитву, из своих слов, ведомую только ему, больше никому, не включенную ни в один молитвослов.
Он вернулся к столу и набрал по телефону номер прокурора Лысенко.
– Лед, похоже, тронулся, – сказал он прокурору.
Глава двадцать четвертая
Шотоев проверил готовность своих подопечных – действовал он не хуже иного опытного омоновского командира, прочитал в одной военной книжке, как важно бывает заглянуть в душу бойца перед операцией, что надо ему сказать и вообще как подбодрить мюрида; попади Шотоев в армию, из него получился бы неплохой политработник, по-нынешнему – заместитель командира по работе с личным составом, или, как говорят иные шутники, «по борьбе с личным составом»…
За сорок минут до выезда он собрал своих «мюридов», усадил их за большой обеденный стол, некоторое время стоял перед ними молча, цепко вглядывался в лица, стараясь понять, что происходит внутри каждого, потом заговорил тихо и очень спокойно:
– Операция предстоит довольно пустяковая… На подъезде к сельхозакадемии мы атакуем машину с деньгами, мешки с купюрами перебросим к себе и, если нам никто не скажет худых слов, уедем. Даже трогать никого не будем…
– Мешков много будет?
Шотоев в упор глянул на Федорчука, задавшего этот вопрос, удрученно покачал головой: драйвер, как всегда, в своем репертуаре.
– Мешка два или три.
– Гы! – обрадовался Федорчук. – Много!
– Теперь детали. – Шотоев взял лист бумаги, из кармана достал тяжелую позолоченную ручку, быстро нарисовал план, обозначил границу академии, въезд на территорию, дорогу, которая ведет к воротам, несколькими кружками обозначил парк. – Вот здесь мы поставим знак «Объезд слева», – он ткнул ручкой в горловину дороги, – до ворот академии тут метров сто пятьдесят будет, – нарисовал стрелку, показывающую направление влево, – машина с деньгами ныряет сюда, в объезд, мы ее на этом объезде и перехватываем…
– Охранников в машине будет много? – спросил человек, которого Шотоев не любил, – Лапик.
– А что нам охранники? Ну один человек будет, ну два, ну три… И что дальше? Что они нам сделают?
– А ежели машина уйдет на территорию академии, тогда как быть?
– Все равно будем брать. Для этого мы провели глубокую разведку. Сейчас я нарисую план бухгалтерии и кассы, которая смыкается с бухгалтерией. – Шотоев взял второй лист бумаги, первый пустил по рукам – пусть все повнимательнее ознакомятся с ним, нарисовал несколько помещений, в том числе и комнату кассы, обозначив ее звездочкой, приподнял лист. – Могу я, конечно, объяснить, но лучше это сделает Афганец, – передал чертеж Пыхтину, – он был у бухгалтеров, чаи гонял, толщину стен измерял, крепость решеток опробовал – в общем, все проверил лично.
Пыхтин взял листок в одну руку.
– Тут и рассказывать нечего. Знаю твердо одно: допускать деньги до бухгалтерии нам нельзя… Мы, конечно, возьмем их и в бухгалтерии, но тогда наша задача будет усложнена ровно в два раза. Если не в три. Брать надо только на улице, на подъезде. Ну а план бухгалтерии – это на всякий случай.
Он скупо, короткими точными фразами объяснил, как в бухгалтерии расставлена мебель, где располагается сейф, где сидит главбух и прочее, потом повернулся всем корпусом к Шотоеву:
– Но все это – на самый крайний случай, когда все будет уже провалено… Я правильно вас понял, Султан Джумберович?
– Да.
Пыхтин сел на свое место. Рядом с Игорем. По какой-то причине, одному ему ведомой, он старался не отпускать новичка от себя, дышал ему в затылок, глазами искал место под левой лопаткой, чтобы выстрелить из пистолета точно в сердце; Игорь это чувствовал, гасил у себя внутри холод и прикидывал, как ему действовать дальше.
Собственно, все прикидки были очень приблизительными, поскольку он был подчинен ситуации, – о-он, а не ситуация ему, поэтому и действовать придется без прикидок, исходя из того, как все будет складываться. Но кто из собравшихся знает, как развернутся события?
Зажав в себе зубами воздух, Игорь беззвучно перевел дыхание. Эх, как бы ему хотелось очутиться сейчас совсем в другом месте, в Москве, в небольшом своем кабинетике, который они делили на двоих, попить в буфете кофейку, потрепаться с ребятами, вечером встретить Ларису и пойти с нею в кино, в «Дом Ханжонкова», как сейчас начали называть кинотеатр, расположенный на площади Маяковского – приватизированный, перестроенный, заставляющий думать о несметном богатстве людей, прикрывающихся вывеской этого дома, об их миллиардах, о странной нищете государства – и это-то при жирных котах-предпринимателях и лопающихся от сала чиновниках, а после кино выпить по бокалу вина в каком-нибудь полуночном кафе.
Было бы другое время – можно побродить и по Москве, но сейчас бродить по поздней Москве
