тот миг, когда до них доходило, что они теряют любовь всей своей жизни, чувство должно было проявляться сильнее всего. Должно было ощущаться особенно остро.
Но все они потерпели неудачу.
Даже последняя попытка с Юлией не принесла результата, хотя шансов здесь было куда больше, чем у прежних пар.
Он напряжённо вслушивался в себя, не отзовётся ли внутри хоть какая-нибудь неведомая эмоция, но не обнаружил ничего, кроме любопытства.
Ну разве что лёгкое развлечение при виде того, как Юлия старается как можно дольше не дышать.
То, что полицейские могут их обнаружить, он заранее учитывал как один из возможных вариантов. Лишь точный момент не мог предвидеть даже он.
Появись они чуть позже — Юлии уже не было бы в живых.
Что ж, теперь она и дальше останется рядом с ним. Впрочем, это не имеет значения: обычно она всё равно оказывается ему полезной.
Он наклоняется чуть сильнее, смотрит на белые гребни волн и улыбается.
Он совершил не просто идеальное убийство — он совершил идеальную серию убийств.
Хармсен знает, кто преступник. Но доказать ничего не может. И сам это прекрасно понимает.
Вот что значит подлинная гениальность.
Убить человека и выдать это за несчастный случай — дело нехитрое. Но он убил нескольких испытуемых и сам же оставил следы, ведущие к нему.
И всё равно не дал полиции ни единого шанса доказать его вину.
Как безупречно всё было продумано.
Снотворное в вечернем вине, от которого Юлия и Вагенеры спали всю ночь мёртвым сном, пока он уходил.
Другое средство, подмешанное в вино за ужином у Меннинга, — именно оно вызвало у Юлии и Меннинга тошноту незадолго до того, как погас свет.
Укол седативного препарата, который он сделал Меннингу в плечо, — поэтому тот пробыл без сознания значительно дольше и даже не успел подумать о том, чтобы кому-нибудь позвонить, пока Михаэль закапывал Юлию на пляже.
Связать самого себя со столбом после того, как он закопал Юлию, оказалось не так-то просто. Но он подготовился заранее и придумал петлю, затягивавшуюся сама, — так, словно её наложил кто-то другой.
Сила разума.
Всё было рассчитано до мельчайшей детали… и всё сработало блестяще.
Изначальный план тоже был безупречен.
Большие надувные игрушки, с помощью которых он удерживал ямы в песке открытыми, так же как насос и препараты, он спрятал в багаже и привёз с собой.
Верёвка же, которую он сунул в карман куртки Андреаса, а потом сам же с притворным удивлением оттуда извлёк, напротив, была чистой импровизацией.
Это был шанс для Мартины выставить мужа перед полицией в дурном свете.
Шанс, которым она не воспользовалась.
Что ж, тем лучше.
Планировать он начал в ту минуту, когда стало ясно, что они отправятся на Амрум вместе с Вагенерами, и его внезапно осенило: вот она, его возможность.
Наконец-то показать кому-то собственную гениальность, вместо того чтобы и дальше скрываться за маской туповатого обывателя.
И заодно попытаться понять это странное, нелепое чувство.
С этим, правда, ничего не вышло.
Досадно, но не смертельно.
Остров уже так далеко, что различить на нём хоть какие-то детали невозможно.
Амрум.
Сколько удивительных впечатлений подарили ему эти дни. Он ещё не раз будет о них вспоминать.
Но стоит смотреть и вперёд. Вернуться к мысли, которая пришла ему несколько дней назад.
Его сестра.
Он навестит её и попробует восстановить прежнюю связь.
Мысли его покидают Амрум, уходят назад, в прошлое. И лишь в тот момент, когда паром начинает швартоваться в Дагебюлле, возвращаются к настоящему.
Он чуть отступает в сторону, чтобы лучше видеть причал.
Там, у ряда припаркованных машин, стоит группа людей и смотрит на паром.
Полицейские.
А впереди всех — Хармсен.
ГЛАВА 52
Его разум работает на пределе. С напряжением, к которому он прибегает лишь в редчайших случаях.
Когда тяжёлые дизельные моторы, напоследок заставив корпус судна вздрогнуть, смолкают, решение уже найдено.
Он понимает, что означает присутствие полиции.
Возможен только один-единственный вариант.
Это открытие делает его спокойным. Холодным. Совершенно бесстрастным.
Он сосредоточивается на своём последнем триумфе. На том, чтобы показать Хармсену: и теперь он заранее знает, что произойдёт дальше.
Не обращая внимания на остальных, он сходит с парома.
Идёт прямо к Хармсену и краем глаза замечает, что Юлия, Андреас и Мартина уже стоят там.
Они смотрят на него.
Все смотрят на него.
Это хорошо.
Он останавливается перед Хармсеном и улыбается.
— Вы были с микрофоном? Или носили в кармане диктофон? Впрочем, неважно. Это имеет смысл только в одном случае — если всё записалось. Ну что ж, включайте.
Хармсен молча вынимает руки из карманов. В одной — цифровой диктофон, в другой — смятый провод с маленьким микрофоном; к нему всё ещё прилеплена полоска пластыря.
Хармсен нажимает кнопку и, не сводя глаз с Михаэля, запускает запись.
Сначала слышится шорох, потом голос Хармсена:
— Я хотел бы перед вами извиниться.
Снова шорох, затем Хармсен продолжает:
— Я обошёлся с вами несправедливо, и мне очень жаль. Я так увяз в собственной версии, что даже не заметил: вы на подобное просто не способны.
— Это ещё что должно означать? — звучит его собственный голос.
— Мы ещё раз шаг за шагом разобрали все убийства. Подготовку, исполнение… Всё было продумано настолько безукоризненно, что для этого нужен по-настоящему аналитический ум, и… не поймите меня превратно, но… у вас его нет. Вы славный парень, немного наивный, и, вероятно, именно эту наивность я всё время принимал за идеальную маскировку. Это была моя ошибка, и я искренне сожалею. Скорее всего, это действительно был Меннинг. Уверен, он куда умнее, чем хочет казаться. Но вас это уже не касается. Важно лишь одно: я абсолютно убеждён, что вы не имеете к этим преступлениям никакого отношения, и потому хотел перед вами извиниться.
Возникает короткая пауза, после которой снова слышится его голос.
Тихий, но резкий.
— Вы бездарный, мелочный неудачник. У вас ведь и вправду нет ни малейшего представления, с кем вы имеете дело. Всё это время вы были уверены, что это я, и не отступались, хотя у вас не было ничего, кроме нескольких смехотворно слабых улик. Вы не смогли ничего доказать. Разумеется, не смогли. И до сих пор не можете. Но именно теперь вы вдруг сдаётесь? Почему? Потому что моя девушка торчала в песке, а я сидел рядом связанный — жалкий и беспомощный? Ах, Хармсен, вы ещё более никудышный полицейский,
