Зеленый крест, сняли.
Церемония завершилась подписанием клятвенного отречения. Это была важная формальность, поскольку документы хранились в инквизиционном архиве и служили доказательством в случае повторного преступления.
Все поспешно поставили на бумаге свою подпись, моля Провидение о том, чтобы больше не впадать в грех. Так или иначе, им повезло. Жизнь предоставила им второй шанс. Не все могли похвалиться тем же.
54
Огонь
По завершении церемонии старший альгвасил Священной канцелярии передал приговоренных к смерти в руки светского правосудия, то есть гражданским чиновникам.
К месту сожжения их должны были доставить шесть ослов. Все шестеро животных стояли без седел и попон, которые могли бы смягчить неизбежную тряску, и с сокрушенным видом, будто догадывались о том, какая судьба ждет их наездников.
Осужденных усадили на ослов, не освободив связанных спереди рук, а посему несчастным оставалось лишь хвататься за гривы животных. Все кое-как расположились на их спинах, кроме Себастьяна. Когда он раздвинул ноги, бедра пронзила такая нестерпимая боль, что он едва не лишился чувств. Но горше всего ему пришлось в тот миг, когда ослик затрусил вперед. Мучения Себастьяна стали невыносимыми.
Публика успела прийти в себя после гнетущей торжественности аутодафе и теперь, толпясь вдоль шеренги альгвасилов, охранявших осужденных, неистовствовала: собравшиеся выкрикивали оскорбления, свистели, плевались и швыряли в них камни.
Пытаясь не обращать внимания на жгучую боль в ногах, Себастьян не сводил глаз с Маргариты. Она ехала в начале процессии, плечи ее подергивались – значит она плакала. Маргарита склонила голову к ослиной шее в тщетной попытке увернуться от камней, а ее санбенито было испачкано плевками и тухлыми яйцами.
Себастьян чуть слышно бранил озверевших идиотов, посмевших ее оскорбить, и вдруг заметил, как она выпрямилась и повернула шею вправо и влево, будто искала что-то… или кого-то. Он также напряг все свои пять чувств, которые мигом обострились. И сразу все понял.
Они оставили позади Калье-Майор и пересекали Пуэрта-дель-Соль. На углу улицы Пресьядос монахини Инклусы высыпали на улицу, чтобы стать свидетельницами скорбной процессии и помолиться о вечном покое для несчастных.
Дон Федерико, приютский лекарь, стоял рядом с сестрой Касильдой, присматривавшей за барабаном в ночное время, и сестрой Орасией, ее товаркой, которая семь недель назад помогала ей регистрировать двух младенцев, подкинутых почти одновременно. Каждая держала на руках одного из подкидышей. Малыши тянулись друг к другу и, хотя их держали крепко, не слушались монахинь. Они были молочными братьями. Одного звали Габриэль Гонсалес: сыну безвременно почившей Луисы через одиннадцать дней исполнялось два месяца. У второго, десятимесячного, были золотистые волосы и медового цвета глаза. Когда он улыбался, на правой щеке появлялась симпатичная ямочка; на его левом предплечье виднелась убывающая луна, окруженная темными крапинками. Как у Маргариты. Как у Алонсо, его кровного брата. Из-за отметины на руке, которую Маргарита называла «лунным поцелуем», в приюте его окрестили Раулем де ла Луна. Однако на самом деле симпатичного пухлого малыша звали Диего Кастро.
Благодаря жирному молоку своей кормилицы, суровой Дульсе, он снова стал здоровым и крепким, благодаря заботам монахинь выглядел великолепно, а благодаря Габриэлю часто смеялся. Оба мальчика обожали друг друга и не терпели даже кратковременной разлуки. Если один замечал, что другого нет рядом, он разражался отчаянным ревом, который не прекращался до тех пор, пока они снова не оказывались вместе.
В ожидании прибытия процессии сестра Касильда покачивала Диего, прислонившись к дверному косяку. Малыш пригрелся у нее на руках и безмятежно уснул. Все изменилось, когда ослы пересекли площадь, направляясь к костру. Почувствовав близость родителей, он испуганно встрепенулся и разразился душераздирающим плачем. Его плач обрел крылья, преодолел запятнанный криками воздух, очистив его своей молчаливой силой, и достиг ушей тех, кому предназначался.
Маргарита узнала его мгновенно. Себастьян тоже. Печальное, красноречивое послание возымело действие: отныне враждебные крики будто ударялись в невидимую стену. Все захлебнулось и стихло. Не было слышно воплей ненависти. Толпа по-прежнему бушевала, как яростный океан, и у любого лопнули бы барабанные перепонки. Только не у них. Они ничего не слышали. В их воображении мир умолк. Люди умолкли. Насмешки, оскорбления, хохот – все это заглушили стоны младенца, который на свой лад провожал их в последний путь.
Они подняли головы и поискали взглядом Алонсо, полагая, что братья не расстаются и старший принес к ним младшего, чтобы проститься. Хотя они не видели ни одного, ни другого, это отвлекло их внимание от грядущей гибели. Ангелы сжалились над расколотой на части семьей и устроили им встречу в порывах ледяного ветра. Они были вместе в последний раз. Казалось, их заволокло облако, отнявшее у смерти крупицу жизни и на краткий миг окутавшее своим шелком отца, мать и сына, которые обнимали друг друга в последний раз. Самое прекрасное объятие. Самое печальное. И его образ они унесут с собой.
Но вот в облако появилась дыра – ее пробил камень, угодивший Маргарите в лоб. Палка, ударившая Себастьяна по спине, окончательно рассеяла это облако. Дневные шумы вернулись, будто и не исчезали, а вместе с ними крики, насмешки, поношения… ненависть, владевшая толпой.
Мимо них потянулись дома на улице Алькала, и Себастьян вновь сосредоточился на жене. Ему хотелось на нее смотреть: он не видел другого способа отвлечься от постоянного хруста костей, колеблемых бежавшим трусцой ослом, и он старался ни на минуту не терять ее из виду.
Внезапно он заметил, как закутанный в черный плащ человек, чье лицо было полностью скрыто огромной шляпой, обошел кордон стражей порядка и поравнялся с Маргаритой. Себастьян узнал его сразу же.
– Матушка! – завопил Алонсо в уверенности, что посреди столпотворения никто не услышит заветного слова, выдающего его с головой. – Я здесь, матушка. Я обо всем позаботился. Вчера вечером я намочил дрова, и прежде, чем огонь до вас доберется, вы задохнетесь от дыма. Не бойтесь, вам не будет больно. Завтра вы проснетесь в раю, и кошмар останется позади. Я не оставлю вас, слышите? Я буду сопровождать вас до конца.
Маргарита смотрела на него с глубочайшей нежностью. Ее сухие потрескавшиеся губы дрогнули, и на них появилась улыбка – так может улыбаться только мать. Сколько раз эта исполненная любви улыбка успокаивала Алонсо в былые безмятежные дни! Однако сейчас она обдала юношу холодным горем, которое ослепило его и заставило разрыдаться.
Не обращая внимания на болезненный хруст в плече, Маргарита протянула руку и погладила его по щеке.
– Спасибо, что принес Диего и мы смогли попрощаться с ним, радость моя, – прошептала она чуть
