это вообще тут ни при чем, – совершенно искренне сообщил он. Батлер настолько наплевательски относился ко всем финансовым вопросам, что Фортуна, со своей стороны, осыпала его денежным дождем. – Если вам станет от этого легче, милочка, я получу свой гонорар с очередного богатенького дельца с черного рынка, который действительно будет виновен.
Совершенно неожиданно, против ее воли, слезы навернулись на глаза девушки.
– Значит, вы верите, что я этого не делала! – воскликнула она.
Батлер выразил согласие улыбкой. А его разум, этот бесстрастный измерительный прибор, выдавал свою оценку: «У нее прекрасная фигура; эти безобразные тряпки скрывают ее. Скорее всего, она чертовски горячая штучка; как хорошо, что в это дело не замешан никакой мужчина. И она произведет отличное впечатление, когда будет давать показания. Эти непролившиеся слезы выглядят так натурально».
– Мне важно знать, – произнесла Джойс с горячечной откровенностью, – что вы не верите в мою виновность. Я… я читала о вас.
– О, мои скромные услуги обычно переоценивают.
– Ничего подобного! – возразила Джойс, стискивая руки и опуская глаза в пол. Она сидела за столом напротив него, за решеткой теней от забранной сеткой лампы.
– Как бы там ни было, – продолжила она, – давайте отложим мою благодарность до другого раза. Не хочу показаться дурочкой и расплакаться. Мне нужно рассказать вам… о событиях?
Батлер на мгновение задумался.
– Нет, – решил он. – Давайте лучше я расскажу вам, как было дело, а по ходу буду задавать вопросы. Кстати, сколько вам лет?
– Двадцать восемь, – ответила Джойс. Она поглядела на его с недоумением.
– А какие-нибудь подробности, милочка? – В богатых модуляциях его голоса она превратилась в «милашку». – Например, о вашей семье?
– Мы жили на севере Англии, мой отец был священником. – Она с трудом глотнула. – Я понимаю, что это похоже на глупый анекдот из книжки, но он правда был священником. Мои родители погибли во время воздушного налета на Халл еще в сорок первом.
– Расскажите мне что-нибудь о себе.
– Боюсь, тут нечего рассказывать. Дома я довольно много работала, однако меня не научили ничему по-настоящему полезному. Во время войны я была в женской вспомогательной службе ВВС. Я… мне там не особенно нравилось, хотя, подозреваю, не стоит говорить такое вслух.
– Продолжайте.
Беседа получалась весьма непринужденной, даже непоследовательной. Однако Батлеру, излучавшему уверенность, словно печка – тепло, удалось прогнать напряжение из ее тела и черную тоску из ее души.
– Хорошо! – согласилась она. – После войны мне, разумеется, было не из чего выбирать. Мне повезло получить это место компаньонки-сиделки-секретарши у миссис Тейлор.
– И вас обвинили, – негромко подхватил Батлер, – в том, что вы отравили миссис Тейлор сурьмой, или же рвотным камнем, вечером двадцать второго февраля.
И тут на один жуткий миг оба ощутили взгляд «матроны» через стеклянный глазок. Этот взгляд как будто поглотил всю комнату.
Джойс, не отрывая глаз от стола, едва заметно кивнула. Ее указательный палец провел по столешнице вертикальную линию, затем пересек ее горизонтальной в нижней части. Ее темные волосы, коротко остриженные, что уже вышло из моды, блестели в резком свете лампочки. Снова накатило удушливое ощущение тюрьмы, где ей оставалось ждать суда еще две недели.
– Долго вы прожили у миссис Тейлор?
– Почти два года.
– Какое у вас сложилось мнение о ней?
– Мне она нравилась, – ответила Джойс, оторвавшись от своих рисунков.
– Из моих записей следует, – не отставал Батлер, – что миссис Милдред Тейлор было около семидесяти. Она была очень богатой, очень толстой и воображала себя инвалидом.
Серые глаза сверкнули.
– Погодите! – перебила Джойс. – «Воображала себя инвалидом» – не совсем… Я даже не знаю, как это точнее сказать!
– Ну же, милочка! Постарайтесь как-нибудь сказать.
– Ладно. Она обожала принимать лекарства. Любые и все подряд. Например, если ей казалось, что у нее что-то с сердцем, и при этом ей случайно попадались на глаза чужие таблетки от расстройства желудка, она принимала эти таблетки просто так, посмотреть, как они подействуют. И она вечно пичкала себя английской солью и солями Немо.
Батлер кивнул.
– Насколько я понял, со смерти своего мужа, – продолжал он, – она жила в Бэлхэме рядом с общинными землями. В старомодном большом доме с каретным сараем на задворках.
– Да!
– Но в самом доме ночевали только вы с миссис Тейлор?
– Да! Все слуги спят в комнатах над каретным сараем. Оттого-то мое положение сейчас столь ужасно!
– Тише-тише, милашка! – Дублинский акцент снова ее успокоил. Румяная физиономия Батлера была просто воплощенным состраданием. Как же здорово, подумал он с восхищением, Джойс Эллис разыгрывает свою роль трепещущей невинности!
– Понимаете, – продолжала девушка, – миссис Тейлор нечасто выбиралась из дома. И еще ненавидела автомобили. Когда ей требовалось куда-нибудь поехать, кучер возил ее в экипаже, который называется ландо. К каретному сараю примыкает конюшня, и она всегда держала собственную лошадь. И именно там…
– Именно там кто-то раздобыл отраву?
– Да. Боюсь, что так.
– В деревянном шкафчике, который висит на стене конюшни, – уточнил Батлер, – хранилась старая жестяная коробка из-под солей Немо, где уже давно не было никаких солей. Зато она была на четверть заполнена смертельным ядом, который именуется сурьмой. Кучер… как его зовут?
– Гриффитс, – отозвалась Джойс. – Билл Гриффитс.
– Кучер, – продолжал Батлер, – делал раствор и натирал им лошадь, чтобы шкура блестела. – Он пристально поглядел на нее. – Сурьма представляет собой белый кристаллический порошок, который легко растворяется в воде, и выглядит он в точности как соли Немо.
– Говорю же, я ее не убивала!
– Разумеется, не убивали. Давайте дойдем до конца истории: расскажите мне в точности, что происходило днем и вечером накануне ее… смерти.
– Ничего особенного не происходило. Там никогда ничего не происходило.
На лице Батлера помимо его воли, должно быть, отразилось раздражение. И тут же страх и нарастающее раскаяние заблестели в ее серых глазах.
«Боже мой, – подумал он, – да она влюбляется в меня!» Такое частенько случалось с его клиентами женского пола и неизменно вызывало неловкость.
– День был холодный и ветреный, – заговорила Джойс. Она отвела от Батлера взгляд и сейчас как будто смотрела в прошлое. – Миссис Тейлор весь день оставалась в постели, в камине жарко горел уголь. Утром я сделала ей прическу – миссис Тейлор, несмотря на возраст, любила красить волосы, чтобы сияли, как медный чайник, – но она выглядела не столь жизнерадостной, как обычно. После обеда у нее были посетители.
– Ясно. Кто именно?
– Доктор Бирс, ее лечащий врач, заглянул около половины третьего. Молодая миссис Реншоу – мистер и миссис Реншоу единственные родственники миссис Тейлор, – так вот, молодая миссис Реншоу пришла примерно в три. Это меня удивило.
– Вот как? Почему же это вас удивило?
Джойс с сомнением взмахнула рукой:
– Ладно! Реншоу живут довольно далеко, в Хэмпстеде. Они редко забираются в такие дикие дебри Южного
