вот еще! Что они понимают, эти чертовы доктора.
– Ты хочешь помереть молодым, Лайм?
– Вот мой дедушка дымил как паровоз и каждое утро ел жареное! Кровяной пудинг, поджаренный хлеб, бекон, яичницу, картофель, сосиски и всякое такое, что полагается, и все жаренное на свином сале. И прожил до семидесяти трех лет!
– Не такой уж преклонный возраст.
– Только не в нашем треклятом мире. – Лайм затянулся своей сигаретой и сильно закашлялся. Это вызвало у него новый приступ тошноты. Лайм отвернулся к борту, его автомат с лязгом упал на палубу.
– Надеюсь, автомат на предохранителе, – сказал я, когда он немного пришел в себя.
– Я ведь не какой-то чертов новичок, – простонал он с жалким выражением лица, затем поднял покрасневшие утомленные глаза на огромный треугольник грота над нами. – Я мог бы сейчас убить кого-нибудь за кусочек коврижки, – сказал он тоскливо. Воспоминание об этом ирландском лакомстве немедленно отправило его к борту, он швырнул свою сигарету и снова свесился через планшир.
– Хочешь, раз и навсегда вылечу тебя от морской болезни? – предложил я.
– Ради бога, как? – Он согнулся, закрывшись от ветра и прикуривая новую сигарету.
– Нужно взять бутылку жира из печени трески, бутылку виски и выпить сразу и то и другое. Тридцать шесть часов ты будешь испытывать страшные муки, но, клянусь тебе, морскую болезнь как рукой снимет.
– О боже мой… мать твою. – Он снова отвернулся к борту. Когда-то я предложил такой же рецепт Майклу Эрли, и тот тоже отверг это предложение. Мы с Майклом были тогда мальчишками. Я безжалостно погрузил его в маленькую шлюпку, а когда два часа спустя высадил на берег, он был похож на дохлого мокрого суслика. Думаю, Майкл мне этого так никогда и не простил.
Лайм плюхнулся обратно на рундук и стал смотреть, как я открываю люк машинного отделения и отсоединяю выхлопную трубу от глушителя. Мы шли под парусами, и двигатель был холодный и неподвижный. Затем я взял тридцатифутовый моток гибкой пластиковой трубки из ящика в кокпите и подсоединил ее к глушителю, закрепив соединение зажимным кольцом. Я протянул свободный конец трубки через переборку в машинное отделение и дальше – в шкафут[23] по правому борту. Лайм, только что оправившийся от своих мучений, нахмурившись, наблюдал, как кольца трубки заполнили люк машинного отделения и палубу кокпита.
– Что это вы делаете? – спросил он.
– Устраиваю продувку в трюме, чтобы побыстрее просохла смола, которой мы покрыли золото.
– Разумно, – одобрил он, будто понял, о чем я говорю, – очень разумно.
Я включил автоматическое управление судна, а затем спустился в каюту, открыл там лари, пропустил через них шланг и провел его в душевую, где имелся специальный насос, откачивающий воду из раковины душа. Через решетку в двери сюда поступал свежий воздух из каюты, и это несколько предохраняло от плесени на стенах кабины. Решетка как нельзя более подходила для моих целей. Я отрезал лишний кусок трубы, отнес в кокпит и выбросил за борт, внеся таким образом свою лепту в загрязнение Средиземного моря.
– Вот, – сказал я Лайму, – теперь все в порядке.
– Эта штука поможет проветрить судно? – спросил Лайм. – А то там внутри чертовски воняет.
– Это отвердитель, скоро пройдет.
– Воняет, как под мышкой у проститутки.
– Видно, ты водил не тех проституток, Лайм.
Он покривился – видимо, ему не понравились мои намеки, но затем оживился, вспомнив, какая награда ждет нас по окончании путешествия.
– Говорят, американские девушки очень хороши!
– Они чистюли! – сказал я ободряюще. – И любят, чтобы мужчины тоже были чистые. Они очень разборчивы в этом отношении.
– Я мылся, когда мы уезжали из дому! – обиделся Лайм.
– Ты будешь пользоваться огромным успехом у женщин, – заверил я его. – Особенно в Бостоне. Там очень любят героев ирландского движения. Ты будешь обер-церемониймейстером на параде в честь святого Патрика, и сам член Конгресса О'Шонесси снимется с тобой на фотографии. Это будет совсем не так, как в Дублине, обещаю тебе.
– Это будет замечательно, ей-богу. – Лайм, с лицом белым как полотно, смотрел, как я разворачиваю карту. – Где мы сейчас находимся, черт побери? – спросил он.
– Вот тут. – Я ткнул пальцем куда-то возле побережья Туниса.
Он осмотрел горизонт, пытаясь увидеть землю.
– Ни черта не видно.
– Сейчас берег в тумане, – пояснил я. В действительности мы были гораздо севернее, но Лайму было все равно. Я мог вести «Корсар» хоть черту в зубы, он ничего не заметил бы, так скверно ему было.
Мои стражи этим вечером поели сэндвичей и запили их липкой тунисской кока-колой и дешевым растворимым кофе. Я дал Лайму принять четыре таблетки сильного снотворного, чтобы он смог заснуть, несмотря на тошнотворный запах отвердителя, и отправил его в переднюю каюту. Герри немного побыл со мной в кокпите, но вскоре ему надоело сидеть в темноте без дела, он спустился вниз и занялся своим любимым «узи». Он очень любил стрелковое оружие, постоянно держал автомат при себе и поглаживал его. Это придавало ему значительности в собственных глазах. Я наблюдал за ним из кокпита и видел, как он ощупывает пальцами детали автомата. Некоторое время спустя я крикнул ему, что собираюсь закрыть люк в каюту.
– Мне нужен свежий воздух, – заныл он.
– Свет мешает мне видеть в темноте. Так что либо туши этот проклятый свет, либо закрывай люк.
Он предпочел закрыть люк. Я выждал и, когда мои глаза привыкли к темноте, пошел на фордек[24] и освободил подпорку на приоткрытом носовом люке. Тихонько прикрывая крышку, я слышал ритмичное похрапывание Лайма. Я вернулся в кокпит и стал ждать.
«Корсар» держал курс на северо-запад, в открытые воды между Сардинией и Балеарскими островами. Была холодная, темная ночь. Грузное судно шло медленно, из-за дополнительного веса с трудом взбиралось на небольшие волны, и эти неуклюжие, колеблющиеся движения как нельзя лучше соотносились с моим настроением. Я волновался. Сердце у меня колотилось ощутимо и болезненно, в груди как-то тоскливо ныло, это, думалось мне, было физическое проявление больной совести. Я размышлял о том, что опыт прожитых лет вырабатывает безразличие к смерти. И из-за этого ощущения искаженного и потерянного прошлого будущее представлялось сумрачным и темным, как раскинувшееся впереди море. Волны били в борт «Корсара», брызгая белой пеной на палубу, и морская вода с шумом стекала по шпигатам. После десяти часов на восток проплыл танкер с яркими огнями, светившимися на высоте многоэтажного дома, но вот он скрылся за горизонтом, и мы снова плывем в одиночестве посреди кромешной тьмы.
В полночь, чувствуя, как громко стучит и трепыхается сердце,
