Изола - Аллегра Гудман

– А где мы уже?

– Еще ждем отплытия.

– Мы разве еще не отправились в путь?

– Ты же знаешь, что нет.

– А что же корабль тогда так качается?

– Дамьен, мы стоим у берега, а море совершенно спокойное.

– Поскорее бы уже плавание закончилось, поскорее бы умереть и оказаться в могиле, – в отчаянии твердила она.

– Нет уж, нет уж, – спорила я с ней. – Ты ведь обещала, что не бросишь меня!

Даже когда я дала ей иголку с ниткой, Дамьен отказалась приниматься за шитье.

– Прошу, попробуй! – молила я. – Ты никогда раньше не отлынивала от работы.

Если моя несчастная няня увядала день ото дня, то опекун расцветал. Его голос стал зычным, шаг – бойким. Он живо интересовался всем, что было хоть как‐то связано с нашим путешествием, и охотно разъяснял мне, как что устроено на корабле.

Однажды он привел меня в румпельное отделение, где у штурвала стоял рулевой.

– Сейчас он дернет колдершток, – сообщил опекун и кивнул на короткий деревянный рычаг, приводящий в движение длинную палку, которая тянулась откуда‐то из недр корабля к судовому рулю, погруженному в воду.

Я прикоснулась к тяжелому рычагу и спросила:

– А как понять, в какую сторону плыть?

Опекун указал мне на деревянную решетку с квадратными прорезями, закрепленную в потолке. На ней обычно стоял штурман и кричал рулевому, куда поворачивать.

Ярусы корабля соединялись друг с другом множеством лестниц и решеток, пропускавших совсем мало света и воздуха.

Пронзая каждую палубу, три высокие мачты тянулись от безоблачного неба в темные недра трюмов, набитые камнями для балласта. Как объяснил мне опекун, камни нужны для того, чтобы корабль не заваливался и уверенно держался на воде, но экскурсию по нижнему ярусу судна он устраивать не стал. Зато показал то, что завораживало его самого: приборы.

– Смотри, но ни в коем случае не трогай, – предостерег он и кивнул на песочные часы, огромные, как фонарь. – Эта штука помогает морякам ориентироваться во времени. И вот еще, – Роберваль взял астролябию, штурманский прибор размером с блюдце, состоящий из нескольких сверкающих дисков, наложенных друг на друга.

– А что это такое? – спросила я, указав на засечки на латунной поверхности.

– Звезды, – пояснил опекун. – А вот по этим линиям можно вычислить наше местоположение.

– Получается, это карта звездного неба?

– Да.

– Неужели она и правда поможет нам добраться до цели?

– Конечно, – с непоколебимой уверенностью ответил Роберваль. Все эти дни он пребывал в прекрасном настроении и был внимателен ко мне и великодушен со всеми остальными: еще бы, ведь ему посчастливилось возглавить целую флотилию, пусть и маленькую. Экипаж и пассажиры расступались перед ним, точно перед королем, – впрочем, на «Анне» он и впрямь властвовал безраздельно. Ему подчинялись и два других корабля, стоявших на якоре неподалеку, – «Лешефрей» и «Валентина», поскольку он был начальником над их капитанами. Чувствовалось, что ему ужасно нравится нынешнее положение.

– Протяни руку, – велел он мне. Я замешкалась, но все же повиновалась. – Не бойся, – продолжил опекун и положил астролябию мне на ладонь. – Как ощущения?

– Будто держу настоящую драгоценность, – призналась я.

– Так и есть, – улыбнулся Роберваль и забрал астролябию. Впрочем, теперь я боялась одобрения родича ничуть не меньше, чем гнева. Каким бы ни было его настроение – нежным, сердитым, добрым или жестоким, – власть опекуна надо мной ничуть не ослабевала.

– Иди сюда, – приказал он и потащил меня вверх по лестнице, на палубу, где уже стоял секретарь. Дожидаться Дамьен Роберваль не стал.

Когда мы оказались на свежем воздухе, Роберваль кивнул на моряков, которые поворачивали брашпиль.

– Что видишь?

– Моряки поднимают якорь.

– Верно. – Опекун посмотрел вдаль. – «Господь всё промыслительно устроил…» – начал читать он.

– «Одел Он землю в платье из морей…» – подхватила я.

– Именно.

Колонисты радостно улюлюкали, а моряки тем временем в полную силу натягивали паруса. Над мачтами кружили чайки.

– Наконец‐то, – сказал Роберваль, обращаясь к своему секретарю, когда над ящиками, пушками, решетками и клетками с цыплятами, поросятами и козлятами взмыл парус, чистый, новый и белоснежный. Пока мы не сводили глаз с грот-мачты, кто‐то подул в трубу, и на этот сигнал отозвались наши корабли-спутники. Куры и цыплята испуганно запищали и закудахтали, услышав протяжный гудок. Моряки продолжили работу, а колонисты возликовали.

И мы отчалили от Ла-Рошеля, оставив позади каменные башенки, рыбацкие лодки, людные улочки, рыночные прилавки, телеги, золотисто-зеленую мозаику на окне в комнате моего опекуна, его кухню, повариху и кошку.

Роберваль решил подняться на квартердек, а я хотела пойти к Дамьен, но задержалась у бортика, чтобы еще немного посмотреть на порт, на город, на целую страну, которая совсем скоро должна была исчезнуть из виду. Я мысленно прощалась со своим замком, уроками, садом среди каменных стен. С молитвами, музыкой, уроками чистописания. Теперь мне казалось, будто годы, проведенные рядом с Клэр, мне просто приснились.

– Вам страшно? – спросил секретарь, глядя, как удаляется берег.

Я обернулась и окинула взглядом корабль, моряков, груз. Посмотрела на мачты и паруса, на яркие флаги, реющие на ветру, заметила среди них синие знамена с золотыми лилиями – герб моего рода. Эти суда – мое наследство, подумала я. Путешествие оплачено моими деньгами. Вот ведь удивительно: выходит, я стала инструментом собственного изгнания.

– Даже не понимаю, что чувствовать, – призналась я.

– Вам жаль уезжать?

Я попыталась подобрать верные слова.

– Я словно бы превратилась в призрака, и в то же время боюсь утонуть. – Я покосилась на Роберваля, стоявшего на верхнем ярусе палубы и что‐то обсуждавшего со штурманом. – И опекуна тоже боюсь.

Я тут же пожалела о своем признании. Вышло глупо и недипломатично. Но во взгляде молодого человека не было и тени осуждения.

– У вас есть на то свои причины.

Я удивленно повернулась к нему. Когда мы еще жили в одном доме, секретарь часто смотрел на меня с сочувствием, а однажды даже пообещал, что никогда меня не обидит. Но еще ни разу не говорил о своем начальнике прямо.

– Чего он хочет? – спросила я.

– Величия, – ответил юноша.

Ответ сбил меня с толку: слишком уж расплывчатый. Чего мой опекун хочет от меня – вот что мне важно было выяснить. Но я и так догадывалась чего. Сделать меня своей любовницей, но только потом. А пока он выжидал, действовал неспешно и тайно.

– Чего он ждет от нас? – снова спросила я.

– Повиновения, – ответил секретарь.

– Этого он уже добился.

– Он хочет подчинить себе и умы, и сердца.

– Стало быть, вы ему уже подчинились?

Юноша посмотрел на меня пронзительными черными глазами и коротко ответил:

– Нет.

Вокруг нас