это случается во второй раз, ты уже достаточно умудрен, чтобы знать: это не просто выдумки. Страх был нашим постоянным спутником, и мы падали до уровня новых для нас улиц.
– Ну, что теперь? – спросил Таво.
– Прямо сейчас? Ничего, – ответил Бимбо. – Развезу вас по домам и делу конец. Завтра найдем тебе пистолет и посмотрим, удастся ли нам найти Рауля. Если Генри сказал нам правду, то сделать это будет нетрудно.
– И что произойдет, если мы его найдем? – спросил я. Я боялся, что ответ известен мне заранее.
– Если мы его найдем, то возьмем с собой покататься и зададим ему несколько вопросов.
Страх делает с человеком странные вещи, а меня страх переполнял. Они знали, где я живу. Они убили Хавьера. Список всякой дряни, от которой у меня мороз бежал по коже, устойчиво рос с самого начала этого дела. У каждого есть свой компенсаторный механизм, у меня таким механизмом была ярость. Услышав эту свинячью чушь из уст Бимбо, я просто взбесился.
– Слышь, Б, ты бы лучше заткнулся, – сказал я. – Ты, бля, просто хочешь сказать, что ты – мы все – будем мучить его, а потом прикончим нахер. Верно я говорю? Ничего не перепутал?
Таво открыл рот, словно собираясь сказать что-то, потом закрыл его, не произнеся ни слова.
Наконец Бимбо заговорил.
– Именно это мы и собираемся сделать, Гейб, – сказал он. – Но ты не обязан присутствовать при этом, если не хочешь. Нет вопросов. Это же относится и к тебе, Т.
Мир рухнул, но плохое не прекращается только потому, что отсутствует электричество и вода. Мы должны быть подобны этому плохому, как и те плохие люди, что совершают дурные дела. Если мы не положим этому конец, то нас погибнет еще больше. Сколько времени у нас осталось до того, как они придут за Бимбо? За Таво? За мной? А что, если они вновь решат прийти за моей матерью? Что, если они следили за мной и теперь знают, где живет Наталия? Для спасения кого-либо из нас недостаточно молитв о том, чтобы призраки перестали нас преследовать, а одному Бимбо ни хера с ними не справиться, тут и к бабке не ходи.
– Я в этом деле с тобой, и ты это прекрасно знаешь, – сказал я. Мы слишком глубоко копнули. Зашли слишком далеко. Папалоте может прикончить нас в любой момент. Он может прикончить любого из тех, кого мы любим. Не делать то, что мы должны сделать, означает подписать смертный приговор моей матери. Я не мог это допустить. – Я с тобой с самого начала этого дела, и я останусь с тобой, пока мы его не закончим, но давай обойдемся… обойдемся без всякой этой херни. Ты должен ставить нас в известность о том, что мы будем делать.
– Не вопрос, старик, – сказал он. – Я вижу – ты волнуешься. Все написано на твоей страшненькой морде. Ты переживаешь за свою мать, да?
Он меня уел. Он нас всех уел. Я кивнул,
– С ней все будет в порядке, – сказал Бимбо. – Мы об этом позаботимся. Мы позаботимся о том, чтобы у всех все было в порядке.
Дальше мы ехали молча. Мир вокруг нас был пуст. Нам попалось несколько машин, и нигде больше не было света. Я воображал всех людей по домам, воображал, как они пытаются уснуть в эту жару или собираются вокруг крохотных радиоприемников, как это делаем мы с матерью. Я думал о том, сколько людей на этом острове готовятся творить зло. Нам не попалось ни одной полицейской машины с того момента, как Бимбо подобрал меня.
Никто не сказал ни слова, когда мы подъехали к дому с веве на дверях и кое-как нарисованными глазными яблоками на стене.
Когда Бимбо остановился перед моим домом, я был готов выпрыгнуть из машины. Я не перестал любить ни Таво, ни его, но сидение вместе с ними в этом мрачном потрепанном мире повлияло на мое настроение. Я хотел быть в объятиях Наталии, хотел, чтобы работал кондиционер, хотел слушать, как она сочиняет для нас будущее, которое получше настоящего, будущее где-то в других местах, там, где все работает по-настоящему.
Я открыл дверь, и Бимбо попросил меня принести ему спортивную сумку из багажника. Я поверить не мог, что он все еще возит это оружие с собой. Я с таким трудом всего одну-то штуку сумел пристроить у себя в шкафу, а он разъезжает по городу с целым арсеналом в багажнике. Это было опасно и глупо, но я решил ничего не говорить, потому что знал: что я ни скажу, оно приведет к еще более худым последствиям, чем мне хотелось. К тому же оружие у меня уже было, а потому, вынуждая меня принести ему сумку на площадке перед моим домом вместо того, чтобы сделать это перед домом Таво, он словно проверял меня на вшивость.
– Не, мы уже поиграли пистолетами в этом месте. Во второй раз тебя кто-нибудь может увидеть. Займись этой сранью попозже, – сказал я. Я предполагал, что Бимбо скажет что-нибудь, возразит, но он ничего такого не сделал.
Он только улыбнулся в ответ.
– Ты прав, Гейб, – сказал он. – Я заеду за тобой завтра, лады?
– Конечно, Б, – ответил я, уже двигаясь к своему дому и пытаясь взглядом выжечь граффити на дверях. Ничего из этого не получалось.
Я открыл дверь моего дома и, не оборачиваясь, вошел внутрь, потом услышал, как отъехал автомобиль Бимбо. А когда звук двигателя стих, мир накрыли звуки карибской ночи. Какофония насекомых просто оглушала. Эти звуки говорили мне о существовании целого дикого мира, который поглотит меня, если я предоставлю ему для этого малейшую возможность. Потом я услышал какие-то звуки, доносящиеся из мангровой рощи за домом, мучительный вой, не похожий ни на что слышанное мной прежде.
Несмотря на удушающую жару, волоски у меня на загривке встали торчком. Я подошел к маленькому оконцу на кухне, посмотрел в него. Полная чернота. Какое-то мгновение я думал, что, возможно, это Таво и Бимбо валяют дурака, а потому вернулся к входной двери, открыл ее и выглянул наружу. На улице темень не была такой непроходимой, потому что здесь, в открытом пространстве, не все поглощалось побитыми деревьями, а еще благодаря лунному свету, прорвавшемуся сквозь тучи.
У соседа на другой стороне улицы перед домом было два пальмовых дерева, теперь лишь два толстых кола пронзали ночь, а кроны были унесены ураганом. Даже в темноте я их узнал, но что-то там было не так. Рядом с пальмовым деревом, которое справа, тем деревом, что располагалось дальше от моей двери, было что-то. Я стоял, давая моим
