словно взрыв, и поразил присутствующих, подобно ударной волне.
– Это вы сказали? – поинтересовался доктор Фелл, как будто на этот счет могли возникнуть хоть какие-то сомнения.
– Именно. Вы знаете, что вы описали вовсе не Силию.
– Что вы говорите? – пробормотал доктор Фелл.
Холден глубоко вздохнул, желая упорядочить свою речь.
– Силия терпеть не может зрителей, – сказал он. – В противном случае она не держала бы свою историю при себе, а рассказывала бы о ней на всех углах. Силия никогда не вылезает со своими речами; напротив, она предпочитает молчать. Силия даже обычного дневника никогда не вела, не говоря уже о дневнике того типа, про который вы говорили. Силия сама признает, что у нее никогда не хватило бы смелости покончить с собой. Так что вы описали вовсе не Силию, доктор Фелл. Но…
– Но… – не выдержал доктор Фелл.
– Но ваше описание очень точно соответствует Марго.
– Наконец-то! – выдохнул доктор Фелл. – Теперь до вас дошел смысл произошедшей трагедии?
Он опустился в кресло и сделал какой-то неопределенный жест рукой с трубкой. Все затихли, ожидая, что́ он скажет дальше.
– Здесь, по зеленым лугам прошлого, ходила Марго Деверо. Совершенно не понятая миром.
Ибо она была крепкая и жизнерадостная, обожала развлечения, и все радовались и аплодировали ей. «Неуемная», – говорили о ней одни; другие говорили: «Бесшабашная». А если временами делалось что-то странное… Что ж! Она чересчур жизнерадостна, и в этом нет ничего дурного. Они не просто не понимали, они понимали все наоборот.
Все здесь, я полагаю, знают знаменитое высказывание Мамы-два: «У нас в семье есть маленький изъян. С одной из моих внучек все в порядке, но другая беспокоит меня с самого своего детства». И конечно же, это высказывание всегда относили не к тому, к кому нужно.
Заподозрить Марго, такую жизнерадостную, такую спортивную? В Англии, любезные господа? Да черт меня подери! Да тьфу на вас! И поэтому никто, включая ее сестру, не заподозрил, что у Марго Деверо истерия, причем в опасной форме.
Только Мама-два знала. Знал и семейный врач. Оуби и Кук – не сомневайтесь, они тоже знали. И все ждали (одному Богу известно, с каким страхом; я не стану сейчас даже смотреть на доктора Шептона), ждали, пока Марго не выросла и не превратилась в очень красивую женщину. И тогда еще эту ужасную трагедию можно было бы предотвратить, если бы…
Холден весь напрягся.
– Если бы – что? – спросил он.
– Если бы Марго не вышла замуж, – ответил доктор Фелл.
Силия вся дрожала. Холден старался не смотреть на нее.
– Я не стану, – продолжал доктор Фелл, нахмурившись, – говорить сейчас о различных физиологических причинах, следствием которых может явиться истерия. Скажу только: истеричка склонна к навязчивым идеям. Она, скажем, может счесть себя слепой. Но она действительно во всех отношениях слепа.
Совершенно очевидно, что в случае Марго Деверо любой брак мог иметь опасные последствия. Разве что был один маленький шанс, что она встретит подходящего человека; во всех остальных случаях – брак ее был обречен. Потому что причина кроется в сексуальной сфере.
Выйдя замуж, она обнаруживает (или думает, что обнаруживает; это в данном случае безразлично), что физическая близость с мужем наводит на нее ужас. Она вскрикивает, когда он к ней приближается. Ее тошнит от одного его прикосновения. А несчастный малый, ее муж, который в отчаянии пытается понять, в чем дело и отчего он вдруг превратился в какого-то прокаженного, оказывается один на один с безумным, просто буйным существом. И так может продолжаться годами. И никто ничего не будет знать.
Доктор Фелл замолчал. Грустный и сосредоточенный, он не смотрел на присутствующих, но устремил свой взгляд на хрустальный шар на столе.
А Холден вдруг почувствовал, как сердце его тоскливо сжалось, и понял, что одно из самых острых его воспоминаний – свадьба в кэзуоллской церкви, яркие наряды, музыка – все это приобретает теперь совершенно иную окраску. Иначе следует понимать слезы Мамы-два и Оуби и странные взгляды, которыми они обменивались. Он ясно помнил несколько удивленное выражение глаз доктора Шептона, понимая, что и это приобретает теперь совершенно иной смысл.
Главное же (черт бы побрал его слепоту!), он должен был теперь совершенно иными глазами взглянуть на Торли Марша.
И понять, почему он так изменился за эти семь лет. Настроение, выражение лица, манера говорить – все это собралось теперь воедино и навалилось на Холдена. Он отчетливо вспомнил поведение Торли накануне в Длинной галерее, когда тот отвечал на вопросы доктора Фелла. «Откуда вы знаете, что дверь в спальню вашей жены была заперта изнутри?» И ответ: «Она всегда ее запирала». И еще – абсолютно бесцветный и одновременно несчастный голос Торли, произносящий почти на крике: «Мне всегда бывало хорошо от спиртного. А теперь – нет».
– Доктор Фелл! – негромко произнес Холден.
– Да?
– Этот откровенный разговор… Я понимаю, он необходим. Но вам не кажется, что в присутствии Силии?..
– Я понимаю, – сказала Силия, внезапно поворачиваясь к Холдену и прижимаясь щекой к его плечу. – Я целый день это слышу. Но я ведь ничего не знала раньше. Доктор Фелл! Расскажите им о… припадках.
– Да, черт возьми! – Тон доктора Фелла стал вдруг совершенно иным.
Он отложил трубку, которая все равно уже погасла.
– У истеричек бывают приступы, проявляющиеся в физических припадках, вызванных неосторожным словом, взглядом или просто возникающих из ничего. Муж в подобной ситуации может однажды полностью утратить контроль над собой. Для того чтобы прекратить эти вопли, он может, например, хлестнуть жену по лицу ремнем для правки бритвы или попытаться буквально заткнуть жене глотку, схватив ее за горло.
В иных случаях припадок может потребовать медицинского вмешательства. Это гораздо серьезнее и выглядит как приступ столбняка: конечности немеют, тело выгибается. Человек малосведущий может подумать, что здесь имело место отравление стрихнином.
Тут доктор Фелл, грозно сопя, обратил свой взор к Дэнверсу Локку:
– И тогда истеричка, как это им вообще свойственно, «признается» сестре, что она приняла яд, желая расстаться со своей несчастной жизнью. Архонты афинские! Нужно ли удивляться, что эта девочка, абсолютно нормальная, но запуганная до полусмерти – и все потому, что никто не набрался смелости сказать ей правду! – принимает все за чистую монету? Можно ли осудить Силию Деверо за то, что она восприняла все так, а не иначе? Господь праведный! А чего вы, собственно говоря, еще ждали?
Доктор Фелл наконец взял себя в руки и успокоился.
Громко сопя, он откинулся назад в кресле, некоторое время молчал, протирал пенсне, потом вдруг негромко обратился к доктору Шептону.
– Сэр, – сказал он, – не мне судить вас с точки зрения врачебной этики.
– Благодарю вас, – отвечал доктор Шептон, напрягшись.
– Но все же… Почему вы не сказали ничего Силии?
Доктор Шептон,
