застрял перед нами в сокращенном варианте, умоляя глазами не судить слишком строго. Торчащая голова, отъятая от упитанного туловища, смотрелась на фоне стены одиноко и показалась мне до странного мелкой. Неужели у Симмондса такой незначительный объем головного мозга? Не преувеличиваю ли я его успехи и не поторопились ли в Ярде с его повышением?
– Мистер Бартнелл. Мистер Лестрейд, – изрекла голова почти жалобно. – Мистер Паллистер опознал Смита. Он подтвердил, что это его клиент.
– Что Смит?
– Как и требовалось, сэр, ничего не заметил.
– Хорошо.
Голова исчезла. Бартнелл вновь повернулся ко мне, но тон его изменился.
– А теперь, Лестрейд, ответьте мне еще на один вопрос. Как продвигается подготовка Симмондса на должность инспектора?
Я насторожился. Вряд ли случившийся только что эпизод так привлек к себе внимание Бартнелла, что переключил его мысли с куда более важных вопросов.
– Детектив-сержант Симмондс проявляет незаурядные способности, – аккуратно сформулировал я и добавил мысленно: «Особенно для такой маленькой головы».
Следующий вопрос показал, куда клонит суперинтендант.
– Это и есть то, чего вы ждали с ночи?
– Сэр?
– Вы прекрасно меня поняли, инспектор. После вчерашнего допроса Смита вы сказали мне, что ждете Симмондса с новостями. Утром он привез стряпчего, и новостей появилось хоть отбавляй.
– Да, я отправил Симмондса в Сити разыскивать Паллистера.
– Ваш сержант везде поспел, но не в этом дело. Как вы успели так быстро выйти на этого солиситора?
Я чувствовал, что Бартнелл ко мне подбирается, но надеялся еще выскользнуть, поэтому попытался изобразить наивное непонимание.
– Но ведь показания миссис Смит…
– Я не хуже вашего знаю про ее показания, а также про вопросы, которые сержант ей задавал. Фамилия Паллистера прозвучала неслучайно. Симмондс ее к этому вел, я так понимаю, с вашей подачи.
Я понял, что, увлекшись, допустил просчет и выдал себя. Но было поздно. Деваться некуда. Пришлось признаться, что мой подопечный уже дважды побывал в Норвуде, и рассказать обо всем, что успел раздобыть Симмондс: про работы на крыше и увольнение слуг, про показания Мэла Эванса и Элизабет Уоллес. В общем, выложить всё, что знал.
По ходу моего рассказа лицо суперинтенданта заметно мрачнело. Предвидя, какая разразится буря, я не спешил остановиться, но вот мои запасы иссякли и мне пришлось умолкнуть. Бартнелл откашлялся, прочищая горло перед речью. Сухой кашель. Его треск показался мне дурным знаком. Так перезаряжают ружье.
– Уж не знаю, инспектор, радоваться ли тому, как вы работаете, или возмущаться. Что ж это получается? На тот момент, когда вы обещали мне ознакомиться с делом, Симмондс уже вовсю мотался в Норвуд и снабжал вас сведениями, а вы помалкивали? Хотели отшвырнуть Джонса?
Далее суперинтендант поинтересовался, по какому праву я считаю возможным самому определять, когда и при каких обстоятельствах доносить до руководства информацию, и напомнил мне, что я не частный сыщик, чтобы иметь свободу в таких вопросах, что мне платят жалованье из казны и что это накладывает на меня обязательство полностью отчитываться о проделанной работе, а не «делиться» ее результатами по своему усмотрению. Еще он добавил, что не видит пользы в том, чтобы отстранить меня от участия в деле сейчас же (в этом месте я посмотрел на него с искренней благодарностью), но после его завершения на мой счет им будет подан рапорт главному констеблю. И заключил, что не удивится, если с таким отношением к своим обязанностям мое положение будет поставлено под вопрос.
Мне пришлось срочно спасать это самое положение, заверяя Бартнелла, что такое мое поведение было вызвано опасением еще больше уязвить много раз задетое самолюбие Джонса и создать тем самым нездоровый дух соперничества и связанную с ним суету, которая лишь повредила бы нормальной работе. Естественно, мои слова не произвели на него никакого впечатления.
– Не думаю, что такое объяснение может хоть кого-нибудь удовлетворить, инспектор. Во всяком случае, не меня. И запомните, однажды это добром для вас не закончится.
Дверь снова отворилась, и на пороге, свистя одышкой, возник тот, заботы о чьем душевном равновесии вызвали такой скепсис в черством сердце суперинтенданта. Инспектор Джонс привез Тадеуша Шолто.
Глава пятнадцатая, в которой наблюдения за возлюбленной перерастают в слежку
Из дневника доктора Уотсона
Наконец я пересек пустырь и вышел на дорогу. Теперь от загадочного объекта меня отделяло меньше десятка ярдов утрамбованной полосы из гравия. Странно, что за весь свой путь я, не отрывая глаз от дома, не подумал изучать его в практическом смысле. Меня захватило особенное мистическое чувство. Пытаясь еще на расстоянии проникнуть в тайну зловещего чертога, я стремился ощутить сам дух этого места. Мой взгляд искал какого-то общего впечатления, подсказки интуиции, и я не всматривался в не интересующие меня детали. Ощущение чего-то недоброго и настороженного во многом исходило из расположения дома. То, что он стоит в таком отдалении от дружной толпы разномастных построек Лоуэр-Камберуэлла, таило неясную молчаливую угрозу, словно это был замок злого колдуна, жилище вызывающего неприятие и страх отшельника, изгнанного или гордо удалившегося от чуждой ему незатейливой обывательской среды для своих тайных дел.
Подойдя ближе, я заставил себя очнуться от дурацкого наваждения. Как нелепо заниматься подобной чепухой, вместо того чтобы обрести собранность! Для начала постучу в дверь. Возможно, она откроется. Я пытался припомнить, задержалась ли Мэри у выхода, чтобы запереть дверь. Или ее запер кто-то другой? Или она не заперта вовсе? Я осторожно потянул за ручку, затем толкнул, но дверь не поддалась. Что дальше? Если я позвоню и мне отворят, состоится, вероятно, непростой разговор. Или наоборот, чересчур простой и короткий, если мне велят убираться и не морочить голову всякими глупостями. Это если я спрошу глупость, а если нет? С четверть часа я топтался перед крыльцом, мучительно сочиняя какую-нибудь подходящую не ерунду, но ничего не выходило. А ведь в голове у меня вполне достаточно дельных и интересных мыслей, но все они как-то не очень соответствовали случаю, и я не мог быть уверен, что тот, кто появится, захочет и сумеет их оценить. А главное, как после пространного вступления перейти к насущному? Как от соображений насчет погоды или рассуждений о преимуществах консерватизма во внешней политике, пусть даже и охотно разделенных, перебросить мостик к Мэри Морстен? Не лучше ли уж тогда его перебросить сразу же? Сказать, что отсюда около часа назад вышла молодая женщина. Уверенно утвердительно, чтобы видели, что я знаю, и не юлили. И что? Вполне себе не юля, на меня посмотрят с удивлением или выжидающе, к чему это я веду.
