знаю. Это должны были решить в «Экспортасьон Лайетано».
– С кем договаривался в «Экспортасьон Лайетано»?
– С Лоренцо Лазарагга.
Человек, задававший вопросы, держал в руке черный мешок. Теперь он бросил его мне, но я был настолько слаб, что не сумел поймать, и он упал на пол.
– Подними.
Я с трудом поднял.
– Надень.
Я подчинился.
– Стой смирно, опусти руки.
Мешок на голове и отсутствие одежды создавали ощущение полной беззащитности. Я слышал, как четверо моих мучителей ходили по подвалу. Кто-то поднялся по лестнице, затем вновь спустился. Что-то заскрежетало, и я замер от страха. Несколько мгновений царила тишина, затем снова раздались глухие звуки шагов по деревянным ступенькам.
– Сними мешок, – раздался приказ, и в тот момент, когда я снял его, дверь наверху захлопнулась. Я остался один. Клочья моей одежды они унесли с собой. Стал понятен тот скрежещущий звук: возле стены появилась металлическая складная койка. На койке лежали три одеяла, а в ногах стояло цинковое ведро. Только я успел отметить эти проявления любезности, как свет в подвале погас.
Я доковылял до койки, завернулся в одеяла и, скорчившись, улегся. Было очень холодно, и меня трясло.
Не знаю, сколько времени я пролежал так. Я далеко не слюнтяй, но этим людям я не мог оказать никакого сопротивления. Молчаливая слаженность действий и дисциплинированность выдавали в них профессионалов. Однажды я наблюдал, как ведутся допросы в Белфасте. Вместе с Симасом Геогеганом я «удостоился чести» присутствовать на подобной процедуре. Пытали одного беднягу по поводу провала операции со взрывом бомбы. Следователи хотели узнать имя человека из органов безопасности, с которым он был в контакте. Стараясь добыть нужные сведения, они избили парня до полусмерти, превратили его в какое-то страшное кровавое месиво. По ходу дела следователи спорили между собой, обвиняя друг друга в неумении достичь необходимых результатов. В конце концов они бросили свои попытки, так и не добившись от искалеченного двадцатилетнего парня ничего. Харкая кровью, он упорно твердил о своей невиновности. Ему выбили глаз, почти все зубы, он потерял много крови, остался хромым и почти слепым на всю жизнь. А ИРА потом получила информацию, что звонил в органы безопасности не он, а его сестра. К тому времени она уже переехала в Англию и вышла замуж за своего возлюбленного – британского солдата. А ее искалеченный хромой брат по-прежнему служил ИРА верой и правдой.
Но допрашивавшие меня действовали совсем иначе. Эта команда была обучена точно дозировать причиняемые мучения и вознаграждения за ответы, даруя избавление от боли. Вся команда действовала как единое целое, действовала без сбоев, у них не было необходимости переговариваться между собой. Звучали только адресованные мне вопросы и мои ответы. Они не производили лишнего шума, они не отвлекались от главной задачи – им нужно было выяснить, где золото, и они выяснили. А бедный Джиллспай так и не смог его обнаружить.
Но именно то обстоятельство, что им было известно о существовании золота, и раскрыло мне карты. Они полагали, что их анонимность усиливает страх, и это действительно было так. Но все же у меня, избитого, дрожащего, лежащего в темном подвале, осталось достаточно здравого смысла, чтобы сообразить: знать о золоте могли только те, кто его посылал. В ЦРУ об этом не подозревали, англичане также. Знали только в ИРА, ливийцы и иракцы.
Таким образом, я находился в руках либо иль-Хайауина, либо ИРА, скорее всего, именно ИРА. Палестинские и ливийские террористы, наверное, не решились бы действовать на территории США, пока бушует война в Персидском заливе, а ирландцы могли приехать сюда в любом составе. Я бросил вызов Майклу Эрли, и он нанес ответный удар. Я недооценил его, так же как и Сару Син Теннисон. Она, видимо, сотрудничала с движением и была участницей террористической группы. Сара знакома с моим шурином, а он тесно общается с Эрли, и это связывает ее с ИРА. Наверное, она специально поселилась в моем доме, чтобы дать знать, когда я вернусь. И потом, она видела Джонни, этим и объясняется, что они знают о его участии в моем деле. Господи, взмолился я, пусть эти мерзавцы пощадят Джонни. А что они сделали с Кэтлин? Или она тоже участница их операции? Может быть, ее подослали, чтобы выманить меня из дома, пока они готовили ловушку? Эта мысль была самой отвратительной, она родилась на пределе отчаяния. Впрочем, чему тут удивляться? Я столько врал ей в Бельгии, она не обязана считаться со мною.
Меня передернуло. Я пошел на большой риск, поставил на карту пять миллионов долларов – и проиграл. Проиграл, оказавшись в руках хорошо обученных, профессионально подготовленных специалистов по допросам из ИРА. Именно к этому стремился полковник Каддафи: он мечтал о том времени, когда прирученные им ирландцы будут пытать англичан, шотландцев или уэльсцев в подвалах Белфаста, заставляя их вопить от боли, в отместку за то, что американские бомбардировщики летают над Триполи.
Тонкие одеяла не согревали. Лежа неподвижно, я еще мог кое-как терпеть боль. Какой-то слабенький голос внутри меня нашептывал, что я должен выбраться из-под одеял, подняться по деревянным ступенькам и посмотреть, не открыта ли дверь. Но у меня не было сил, и я опасался привлечь к себе внимание. Я хотел просто лежать под одеялом в могильной тьме подвала, сотрясаясь от озноба и прислушиваясь к ритмичному, как сердечный пульс, биению океанских волн.
Боже мой, подумал я вдруг, но ведь это шум морского прибоя. Это не грохот огромных океанских валов, а шорох и шипение небольших волн, накатывавших на мягкий пляж, и это означало, что я заточен в доме либо на берегу залива Нантакет, либо в бухте Кейп-Код. Может быть, это Веймут? Городок, расположенный к югу от Бостона и прозванный ирландской Ривьерой, мог служить хорошим убежищем для отряда ИРА.
Если тут действует команда ИРА, то это мне на руку. Я, разумеется, ни на мгновение не поверил человеку, пообещавшему мне жизнь в обмен на правду, – каждому следователю выгодно, чтобы у его жертвы сохранилась надежда. Но когда они услышат всю правду, меня оставят в живых просто потому, что не осмелятся убить. Они считают, что я ренегат и вор, но им предстоит узнать, что на самом деле я гораздо опаснее – я американский агент.
Ну, а если окажется, что я не прав, то я могу надеяться только на одно – такие профессионалы не станут подвергать меня медленной мучительной смерти, а постараются побыстрее избавиться.
И так я лежал в темноте, дрожа и пытаясь припомнить
