взглядом.
Смутившись, я отвернулся.
Мне вспомнился вечер на кладбище – как Дентман выглядел, стоя над могилой племянника. Тайна была раскрыта, но я понял, что мое впечатление о человеке не изменилось. Что-то с ним было не так. Возможно, с самого рождения…
– Глазго! – Баритон Дентмана пронзил меня ледяной иглой. – Трэвис Глазго. Писатель.
Я развернулся на стуле.
– Дэвид, – сказал я и кивнул. Наверное, мы выглядели старыми знакомыми. В каком-то смысле, думаю, так и было.
– Иди сюда, – сказал он. – Присядь. Выпей со мной пива.
– Спасибо, но я кое-кого жду.
– Будь другом, Хемингуэй! – Он не отводил от меня глаз. Я не мог отвернуться. Полный отчаянья, Дентман казался оболочкой, лишенной содержимого. Пустой шелухой.
А еще он мне ухмылялся.
Мне понадобилась почти вся сила воли, чтобы слезть со стула и подойти к его столу. Это был опасный путь, точно по хребту огромной горы. Несколько дровосеков, игравших в бильярд, замерли, наблюдая за мной, а в музыкальном автомате кто-то признавался, что его девчонка – огонь.
Как специально, единственное свободное место было напротив Дентмана. Не говоря ни слова, я выдвинул стул из-за стола и плюхнулся на него.
– Вот это сила духа, – горько сказал он.
– Я проставляюсь.
Дентман смотрел на меня, как на индюшку со Дня благодарения.
– А лицо у тебя зажило.
– Да. Стало не хуже, чем прежде. – Я понял, что тру щеку, и быстро опустил руку. – В любом случае, думаю, выпивка будет моим прощальным подарком.
– Ладно, – сказал Дентман. – Виски.
Я жестом подозвал Туи к столику. Он следил за нами с тех пор, как я сел.
– Принеси нам бутылку самого крепкого и жгучего бурбона.
Через минуту Туи вернулся с двумя стопками и темной, запыленной бутылкой. Открутил крышку и поставил все на стол.
– Я принес стопки. Если, конечно, вы не хотите пить это дерьмо из пепельницы.
– Спасибо, – сказал я. – Мы справимся.
Он отошел скованной походкой человека, который ждет пули в спину.
Дентман схватил бутылку. Я думал, что она разобьется. Он наполнил стопки, расплескав виски, а затем поднял свою, словно изучая ее.
– За мир.
Мы выпили. На вкус – как моча, смешанная с жидкостью для зажигалок. Я почувствовал, как содрогаются мои внутренности.
– Мне жаль, что это случилось, – произнес я, когда жуткое послевкусие померкло.
– Не тебе об этом жалеть.
– Ты не дал мне закончить, – сказал я. – Мне жаль, что это случилось с твоей семьей. Но тебе я по-прежнему не доверяю.
– Хорошо, – сказал Дентман. – Потому что мне все еще хочется вколотить твое лицо в череп.
– Блин… – сказал я. – Надо было пить за дружбу.
К моему удивлению, Дентман рассмеялся – гулко и утробно, словно где-то включилась газонокосилка или взревел двигатель его пикапа, и все же это был смех. Когда он стих, Дентман сказал:
– Думаю, я должен сказать тебе спасибо.
– За что?
В горле у него щелкнуло.
– Я нужен сестре. Чтобы о ней заботиться. Она нездорова.
Я гадал, знает ли Дентман, что я видел, как он давал показания. Стоял за двусторонним зеркалом.
– Наша мать умерла, когда мы были еще детьми, – сказал Дентман. – Погибла в аварии. Я ее почти не помню.
Абсолютно трезвый, он смотрел мне в глаза, но меня, готов спорить, не видел.
– Мой отец был ужасным человеком… – Он медленно покачал большой головой, словно пытаясь стряхнуть воспоминания. – А твой?
Мой отец, мягкий и понимающий, иногда капризничал и докапывался, если оказывался не в духе. До смерти Кайла он был отличным родителем. Внезапно я возненавидел себя за то, что не могу вспомнить ничего, кроме дня, когда он до синяков отстегал меня ремнем.
– Мой был обычным, – сказал я.
– Наш отец, – продолжил Дентман, словно читая молитву, – был безумен еще до того, как спятил. Только сумасшедший привязывал бы детей к деревьям во дворе. Разобьешь тарелку – будешь стоять на коленях на осколках. Испачкаешь плиту – почувствуешь, как жгут раскаленные угли. Протяни руку и держи их, пока не усвоишь урок.
Дентман выпятил подбородок и поинтересовался:
– Тебя в детстве так учили?
– Нет. Не так.
– Он заставлял меня делать вещи, которых ни один взрослый, особенно отец, не должен требовать от ребенка. Веронике приходилось хуже. С ней он делал то, чего не мог со мной.
Образы, возникшие у меня в голове, были такими дикими, что из желудка поднялась волна тошноты, словно разливаясь по венам. Какой кошмар пережила Вероника в этом доме…
– Понимаешь, – бесстрастно продолжал Дентман. – Я уехал, когда стал достаточно взрослым. А потом вернулся за Вероникой. Не мог позволить ему… творить с ней все это. Пришлось вернуться. Помнишь ту комнату в подвале? Отец построил ее для Вероники. Она ужасно боялась там находиться, но он все равно запирал ее внутри на ночь.
– Боже.
– А иногда приходил к ней, – добавил Дентман. – В темноте.
– Хватит! – Я услышал свой голос – слабый и далекий, как мяуканье потерявшейся в лесу кошки.
– Однажды я вернулся за ней, и мы уехали. Вместе. Черт, она была не в себе… – Его голос звучал монотонно, и все же я услышал в нем отвращение. – Натворила дел и долго находилась в лечебнице. Конечно, влюблялась в людей, не понимавших, насколько она особенная. Так появился Илайджа.
В его голосе была странная смесь раздражения и тепла. Немного подумав, я понял: возможно, так, не отдавая себе отчета, он и любил мальчика.
Дентман налил нам еще виски. Опрокинул стопку, прежде чем я поднял свою.
– Когда она узнала, что отец заболел, сказала: надо вернуться. Сказала, что это ее обязанность дочери – заботиться о нем в старости. – Глаза Дентмана блестели, как драгоценные камни. Я внимал ему напряженно, как никогда. – Ты можешь в это поверить? После всего, что он с ней сделал?
– Зачем ты мне это рассказываешь?
Дентман посмотрел на мою стопку. Я держал ее в руке, но так и не осушил.
– Пей, – сказал он.
– Не хочу.
– Выпей, не то я вобью эту стопку тебе в голову.
Виски обожгло мне горло, как кислота. Меня замутило, и я испугался, что сейчас сблюю.
– Только посмотри на себя, – прорычал Дентман, довольный собой.
Я стукнул стопкой об стол. Глаза застилали слезы.
– Я тебя ненавижу, но должен поблагодарить. – Он уставился на свои руки. Развернутые ладонями вверх, с чуть согнутыми пальцами, они показались мне неведомыми морскими тварями, брошенными на палубу корабля. – Я ненавижу тебя, потому что она теперь ненадолго оставит меня. Доктора хотят убедиться, что она в норме, что с ней все в порядке. Ты сильно ее встревожил. Навредил моей сестренке.
Входная дверь распахнулась, и в бар влетел смех.
Я наклонил голову,
