полотенцем. – Не помню, когда последний раз ел.
Я навалил на куски хлеба нарезанное ломтиками мясо и немного его поперчил. Вымыл латук в раковине и положил несколько листьев на индейку. Затем промазал майонезом нижнюю часть хлеба. Поставил тарелки на стол и посмотрел на брата. Он глядел в окно над раковиной – на огоньки, разбросанные по тупику и среди деревьев. Копы включили фонари на всей улице.
– Это плохо, – сказал Адам, все еще глядя в окно.
– Я хочу знать.
– Причина смерти – сильная травма головы. Трещина на затылке – ее Илайджа мог получить, упав с лестницы в озеро. Мы узнаем подробности, когда придет отчет со вскрытия, но в целом картина ясна.
Он отвернулся от окна и сел за стол. Мы поели.
Через несколько минут Адам заговорил снова:
– В тот лаз ни за что бы не пробрался взрослый. Даже Вероника, не говоря о Дэвиде.
– Знаю… – Это меня не удивило. Казалось, я знал об этом с самой находки. – Наверное, он залез туда, когда Вероника принесла его домой. Она отошла, а он поднялся по лестнице и спрятался в своем особом месте.
Я говорил, но сам себя не слушал. Вместо этого вспоминал историю, которую Алтея Колтер рассказала мне в больнице. Как она два дня ходила к Дентманам и ни разу не видела мальчика. Как Дэвид открывал дверь, как странно себя вел. Как на третий день Илайджа признался Алтее, что он просто ушел.
– Прокурор снял обвинения с Дэвида и Вероники, – сказал Адам. В уголке его рта остался майонез. – Дэвид все еще обвиняется в даче ложных показаний, но и прокурор, и Штроман решили, что дело и без того грязное, и хотят просто забыть о нем поскорей.
– И что с ними будет?
– Не знаю. Думаю, вернутся к прежней жизни. Но теперь будут знать правду.
Мысль о том, что ребенок заполз в темный лаз, чтобы умереть, как раненое животное, оказалась слишком горькой. Странно, но считать, что его убили, было легче.
– Послушай, – сказал Адам, вставая и подтягивая штаны. – Почему бы тебе не поспать немного?
– Я так и сделаю. Только не сейчас.
– Вот мой младший брат. Вечно в раздумьях. – Адам потер лоб и внезапно показался мне таким старым, что я едва не заплакал. Он устало улыбнулся и вышел в коридор. Обернулся, и его лицо утонуло в тенях. – Теперь ты успокоился?
Я знал, что он говорит не об Илайдже. Немного подумал и ответил:
– Не знаю.
– Прости меня, – сказал Адам.
– За что?
Он пожал плечами.
– Даже не знаю.
– Конечно.
– Я люблю тебя, братишка.
– Ага, – сказал я. – И я тебя тоже.
Пять минут спустя я скользнул под свежую простыню на раскладном диване брата. Я старался не разбудить Джоди, но, опустив голову на подушку и прислушавшись к ее дыханию, понял, что она не спит.
– Привет, – сказал я.
– Ты ведь понимаешь, что мы не можем остаться, – прошептала она, лежа ко мне спиной.
– Да.
– Ты будешь скучать по нему.
На один безумный миг мне показалось, что она говорит об Илайдже Дентмане. О моей одержимости.
Словно прочитав мои мысли, Джоди добавила:
– По Адаму.
Я закрыл глаза.
– Да.
– Это ужасно. У вас только появился шанс снова стать ближе.
К моему удивлению, я обнаружил, что едва сдерживаю слезы.
– Джоди? – спросил я каким-то чужим голосом.
– Да?
– Я должен тебе кое-что рассказать. – Мой голос дрожал, как гаснущая звезда. – О Кайле. О том, что случилось на самом деле.
Она прижалась ко мне. Я почувствовал ее тепло.
– Хорошо, – сказала она. – Я так долго этого ждала.
Глава 37
Возможно, единственное событие, имевшее хоть какое-то значение в последние дни в Уэстлейке, штат Мэриленд, случилось за пару ночей до нашей поездки в Калифорнию, где нас ждала прекрасная маленькая квартира совсем рядом с Кварталом Газовых фонарей в Сан-Диего.
Последний месяц я провел, упаковывая вещи. Большинство из них оставил в арендованной комнате в хранилище. С того дня, как тело Илайджи достали из стены, Джоди отказывалась возвращаться в дом даже на минуту. Я ее не винил. До конца месяца мы оставались у Адама и Бет, пока я пытался обеспечить нам новую жизнь где-нибудь далеко-далеко от Уэстлейка и печальных воспоминаний, связанных с Дентманами.
Задействовав знакомства времен колледжа, я связался со старым приятелем. Он работал сценаристом в Лос-Анджелесе и большую часть разговора признавался, что завидует вплоть до клинической депрессии успеху его псевдонима. И все же беседа принесла пользу: он рассказал о квартире, которую недавно стали сдавать, – владелец дома был другом друга его друга. Мысль о том, чтобы уехать из холодной зимы на Западное побережье, обрадовала Джоди – а значит, и меня.
За два дня до нашей поездки через страну я в последний раз сидел в «Текиловом пересмешнике» и ждал, когда Адам придет со смены. Передо мной на стойке лежала карта, и я отмечал возможные маршруты разноцветными маркерами. План был прост: не спешить. Время поездки я хотел использовать, чтобы укрепить связь, ослабевшую между нами за последнюю пару месяцев.
– Вот, – сказал Туи, ставя передо мной свежую пинту. – За счет заведения.
– Прекрасно выглядит, – признал я, поднимая кружку и рассматривая содержимое на свет. – Думаю, ты улучшил рецепт.
Я сделал глоток.
– Ух ты. Превосходно!
– Спасибо. Это не я, а Сэм Адамс[25]. – Он оперся на барную стойку и заглянул в карту. – Калифорния, да?
– Самому не верится. Я никогда не видел Тихого океана.
– А я как-то влюбился в женщину из Калифорнии.
– Правда?
– Ее звали Чарли. Забавное имя для цыпочки… Чарли.
– И чем все закончилось?
– Она спятила.
– Серьезно?
– Ага. Была убеждена, что время меняется.
– Но времена меняются, – произнес я. – Разве Боб Дилан тебе не говорил?
– Не времена, Трэвис. Время.
– Не понимаю.
– Она верила, что каждый день короче предыдущего на тридцать секунд. Что через два дня тот же самый час наступит на минуту раньше, чем прежде. Если ты, конечно, можешь это представить.
Я присвистнул.
– Ее это очень тревожило, – сказал Туи и наклонился ко мне, как заговорщик. Он смотрел на что-то у меня за плечом. – Ты видел, что наш друг сидит у дальней стены?
Я начал поворачивать голову.
– Не так заметно, – предупредил Туи, а затем пошел по бару.
Сделав большой глоток пива, я как бы невзначай повернулся на стуле.
В углу бара в одиночестве сидел Дэвид Дентман – сгорбился над кружкой, словно стервятник. На нем была красная фланелевая рубашка, рукава которой он закатал до локтей. Казалось, обвисшая кожа слазит с его лица прямо в кружку; на подбородке чернела щетина. Почувствовав, что на него смотрят, он поднял голову и смерил меня
