мы просили Господа? Но дикая жизнь посеяла в моей душе сомнения. Я чувствовала себя чужой и одинокой.
Мне хотелось и заговорить с рыбаками, и спрятаться. Хотелось узнать, возьмут ли они пассажирку, и в то же время было боязно показываться незнакомцам. Ведь тогда я буду всецело в их власти. Да и как мне с ними путешествовать, даже если они согласятся? Я ведь буду единственной женщиной в толпе мужчин – без убежища, без защиты, без своего укромного уголка.
Мужчина в шляпе посмотрел наверх, и я тайком сбежала из своего убежища и спряталась в пещере.
Оттуда не было видно, что происходит на берегу. За все время жизни на острове я не видела других кораблей – флотилия Роберваля не в счет. И теперь думала о том, что, возможно, никогда уже не увижу гостей. А вдруг они уже уплыли? Эта догадка пугала, но не меньше ужасало и присутствие чужаков. А вдруг они разобьют на моем острове лагерь? Вдруг нападут?
Я посмотрела на образ Девы Марии. Та, как и всегда, глядела на меня с улыбкой.
– Слишком уж их много, – сказала я.
Их двенадцать, а я одна. У них два корабля, а у меня ни одного. Меня могут похитить, изнасиловать, убить и преспокойно уплыть. Никто ничего не узнает.
– Это слишком опасно, – продолжала я.
Мне на глаза попался черный медвежий коготь, и я взяла его с алтаря и положила на ладонь. Он походил на изогнутый кинжал, маленький и острый, словно игла. Заостренный кончик легонько царапнул кожу. Я тебя добыла, подумала я. Забрала у своего врага. Ты мой трофей. В той битве я победила. Так чего же мне бояться?
Я сжала коготь, вспоминая медведя. Он меня преследовал, но не из жестокости, какая порой встречается у мужчин. И не ради удовольствия, как опекун. Что привело ко мне зверя, если не голод? Почему он вступил со мной в схватку? Да потому что зима – это дуэль, битва против холода и нужды. Скоро улетят птицы, а море покроется льдом. Запасы пороха у меня почти иссякли. Я поклялась, что буду выживать любой ценой, но без пороха меня ждет верная смерть. Выйди на берег, сказала я себе. Давай. Или упустишь свой шанс.
Я спешно натянула чулки, надела и зашнуровала потрескавшиеся ботинки. Собрала волосы, пускай и небрежно, ведь у меня не было ни времени, ни помощников, как не нашлось и головного убора – пришлось повязать на голову кусок льна, как иногда делают пожилые женщины. Я так торопилась, что мало переживала о внешнем виде.
Я добралась до своего наблюдательного пункта и посмотрела вниз. Рыбак в красной шляпе, рыба, два маленьких корабля – все было на месте. Я прихватила с собой нож и повесила его на пояс, хотя он вряд ли помог бы мне против такой толпы. В горле пересохло. Я не понимала, с чего начать разговор с чужаками. Мне вообще казалось, что я и слова выдавить не смогу, до того долго прожила в одиночестве. Но я заставила себя спуститься, нашла тропу, ведущую к берегу, и, полная ужаса и надежды, вышла навстречу рыбакам.
Часть шестая
Спасение
1544 год
В обществе же старайся угодить другим, думай и делай то, что одобрят окружающие. Принимай от них советы и избегай самоуправства.
Анна Французская. Уроки для моей дочери. Глава XX
Глава 34
При виде меня рыбаки испуганно заголосили и принялись креститься, точно им явилась самая настоящая ведьма.
– Не бойтесь, – сказала я, но они меня не поняли.
Тогда я сделала приветственный жест, широко расставив руки ладонями вверх, но это еще сильнее их встревожило. Рыбак в красной шляпе крикнул что‐то тем, кто сидел в кораблях.
– Любезные господа, не бойтесь, – продолжила я по-французски. – Я из знатного рода, но по велению злой судьбы оказалась на этом острове и живу тут совсем одна. Прошу… – Я шагнула вперед, и рыбак в красной шляпе тут же достал нож. – Молю, не надо! – испуганно вскрикнула я, но он лишь выставил нож вперед: мол, ближе не подходи. – Я несчастная христианка, – пояснила я, и во взгляде рыбака мелькнуло понимание. – А родилась во Франции.
Стоило мне упомянуть Францию, и незнакомцы принялись что‐то обсуждать, а потом рыбак в красной шляпе позвал рослого темноволосого мужчину, работавшего на корабле, и тот, перемахнув через борт, направился к нам по мелководью.
– Где? – спросил он по-французски.
О, как приятно было услышать родную речь! В ответ я быстро сообщила ему свое полное имя, рассказала о родословной, назвала место рождения. Но мой переводчик лишь покачал головой.
– Христианка? – уточнил он.
– Да! – с жаром подтвердила я. – И с прошлой осени не видела ни одной живой души. Господь свидетель: я тут совсем одна.
– Господь, одна, – повторил он.
Кажется, из моего рассказа он понял всего несколько слов, но я была безмерно ему благодарна, и мне хотелось говорить еще и еще. Я соединила ладони в молитвенном жесте.
Мой грозный переводчик обратился к своим спутникам на чужом языке и что‐то им сказал. Те с почтением взглянули на меня, указывая друг дружке на ткань, которой я повязала голову. Тут я сообразила, что они приняли меня за монахиню, и, не желая их разочаровывать, опустилась на колени и стала читать молитву: «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою!»
Тут рыбаки тоже преклонили колени и стали молиться со мной: латинский текст был им знаком.
«Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус…» – молилась я в толпе рыбаков-чужеземцев так искренне, как не молилась даже наедине с собой.
Потом я спросила у смуглого переводчика, как его зовут.
– Микел, – ответил он.
– А откуда вы?
– Наварра.
– Наварра! – вскричала я и вытянула руку вперед. – Это кольцо – подарок от вашей королевы! Видите букву «М»? – Я показала перстень Клэр и инициал Маргариты Наваррской, выбитый на нем.
Микел посмотрел на меня с изумлением: наверное, и впрямь странно, что у девушки, облаченной в лохмотья, на пальце блестит королевский перстень. Потом рыбак обратился к своим спутникам, а они в ответ засыпали его вопросами, но перевести их мне он не смог, просто не знал нужных слов.
– А вы, получается, не французы, – заключила я.
– Баски, – подтвердил мой переводчик, а потом сбивчиво объяснил, что они с товарищами бороздят моря в поисках рыбы. Как я поняла, треска для них – настоящее сокровище, ради которого они готовы даже рискнуть собственной жизнью.
– Вы проделали долгий путь, – отметила я.
Он
