Другая Эмили - Дин Кунц

Держа телефон у уха, слушая дыхание Гуриона — интимный звук, в котором будто была собрана вся правда о человеческой уязвимости, — и слушая ярость дождя, колотящего по внедорожнику так, словно Природа решила растворить все творения цивилизации, Дэвид пытался понять, что ему следует вывести из слов адвоката.

— Если биочернила и биопечать способны создавать плоть, кожу, капилляры, в конце концов органы… — Он умолк, встревоженный тем, куда неизбежно ведёт эта мысль. — ИИ обязательно должен быть машиной? Или, точнее… обязательно ли машине быть из неорганического вещества? Может ли сверхразумный ИИ быть… быть биопечатным мозгом невероятной сложности?

— Интересно поразмышлять, — сказал Гурион. — Технологически это, безусловно, возможно, хотя на данном этапе это очень далеко в будущем, Дэвид. Очень далеко. А теперь извини: я помогал Джорджине, моей жене, готовить ужин. Мне нужно вернуться к этому.

— Конечно, Гил. Спасибо, что ответил.

— Не уверен, что стоило, — сказал адвокат и повесил трубку.

Судя по всему, Эфраим и Рената Забди были добрыми, щедрыми и невинными людьми, действовавшими с самыми лучшими намерениями. И всё же можно представить, что для кого-то их мечта об органическом ИИ стала бы кошмаром. Даже так — разве это оправдывало пытки и убийство? Конечно нет.

Видел ли Ричард Мэтерс в точности то, что утверждал, или грубо неверно понял увиденное, или вообще галлюцинировал весь этот эпизод под пейотом — это не меняло выбранного Дэвидом курса.

Он убедил себя, что должен ехать в дом на Рок-Пойнт-лейн — и что Мэддисон хочет, чтобы он приехал, хочет, чтобы её спасли от того, что она там терпит. Записка на кухонном столе; её слова об одиночестве и затяжном страхе, о голоде по любви — всё это он воспринял как крик о помощи, на который обязан откликнуться.

Возможно, ехать на Рок-Пойнт-лейн, не понимая, в какую беду или ловушку он может угодить, было глупо. Но если он и был дураком, то дураком ради любви — а это ощущалось лучше, чем все другие роли дурака, которые он успел сыграть за свои тридцать семь лет.

Он никогда не назвал бы себя героем. Но бывают моменты, когда ты обязан прийти, быть на месте, принять риск, действовать смело — если всё ещё хочешь называть себя мужчиной.

И всё же — что, во имя всего святого, ждало его на Рок-Пойнт-лейн?

87

За перилами смотровой площадки покатый луг едва угадывался — как рисунок на скретчборде, так легко процарапанный художником, что белая глина под чёрной тушью проступала лишь бледно-серыми линиями, которые не столько изображали мягкие складки уходящей вниз земли, сколько намекали на них. Море было чёрным, как слепота, пока не вспыхивала молния — и тогда из пустоты выскакивали тёмные валы прибоя высотой в двенадцать футов и набрасывались на берег, словно древние глубинные чудовища, вернувшиеся спустя тысячелетия после собственного вымирания.

Машина Дэвида была единственной на парковке у смотровой площадки — как и машина Эмили в ту ночь. Бесконечные бисерные занавеси хлещущего под ветром дождя почти сводили видимость на нет, а огни машин, проносящихся у него за спиной по шоссе 101, казались дальше, чем были на самом деле, — как ходовые огни батискафов, идущих по некой задаче в океанскую бездну.

Из пространства для ног перед пассажирским сиденьем он достал кожаную сумку-тоут, купленную в Санта-Барбаре раньше в тот же день, — сумку, над которой он работал в своём мотельном номере. Электроприводом откинул спинку сиденья до упора и поставил сумку между колен. Положил в неё два кило взрывчатки — рядом с дорожными часами, с которых снял пластиковый корпус. Часы питались от двух прямоугольных батарей Duracell D.

Из оголённых внутренностей часов тянулся изолированный провод. Резиновая изоляция на конце была снята, обнажив плетёные медные жилы, которые он теперь глубоко вдавил в один из кирпичей взрывчатки.

Он застегнул молнию сумки и вернул её на пассажирское сиденье.

Дождевика у него не было — только промокший спортивный пиджак. Даже будь он одет по погоде, он бы не пошёл пешком до конца Рок-Пойнт-лейн, как прежде. Странность дома убедила его: как бы скрытно он ни приближался, стражи Мэддисон всё равно узнают, что он пришёл.

Он поехал на юг по шоссе 101, развернулся, поехал на север, снова вернулся на южное направление — и свернул направо на Рок-Пойнт-лейн. У ворот между сложенными из камня столбами он опустил стекло и нажал кнопку, объявляя о своём прибытии.

Ожидая, что его спросят имя и цель визита, он собирался сказать, что пришёл увидеться с Мэддисон. Но из динамика переговорного устройства не прозвучало ни голоса, и ворота распахнулись перед ним.

Монтерейские сосны дрожали на ветру, и мечущиеся ветви шлёпали по лобовому стеклу буреющей хвоей. Он проехал под деревьями, подъехал к дому и припарковался настолько близко к крыльцу, насколько позволяла подъездная дорожка.

Во всех окнах на обоих этажах дома горел свет, словно там должна была идти вечеринка, но портьеры и тюль не давали разглядеть, кто мог быть внутри.

Он взял с пассажирского сиденья пистолет. В магазине оставалось шесть патронов.

Из отверстия в левом боку сумки свисал свободный конец зубной нити, соединённой с дорожными часами. Нить была примотана скотчем к одной из двух ручек. Он поднял сумку, накрыв ладонью ленту, и выбрался из Explorer.

Пистолет он заткнул за пояс, у поясницы. Спортивный пиджак скрывал его.

Бомба ничуть не действовала ему на нервы. Ему нечего было терять. Если Эмили мертва, если его надежды подняли лишь затем, чтобы разбить, и если он так и не узнает правду о Мэддисон, — значит, ему не к чему возвращаться. Не будет жизни, которую стоило бы жить. Его мания переросла одержимость — превратилась в отчаянное, безумное принуждение.

Мрачное будущее было гарантировано не только одиночеством, но и тем, что он больше не сможет писать и останется без цели. Качество его работы ухудшилось после потери Эмили, и он не сомневался: оно рухнет окончательно, если он потеряет её — или Мэддисон — снова, если не узнает правду о том, что скрывается за событиями последней недели. Он жил внутри истории, а истории обязаны иметь удовлетворительные финалы. Если финал не удовлетворительный — в чём тогда смысл историй? С детства чтение