Ни среди гражданских, ни среди тех, кто носил погоны, ни там ни сям. Ну-ка, дай еще раз взгляну на изображение.
Григоров отдал тете Вале небольшой, серый, но очень четкий фотоснимок Григорова, спросил сомневающимся голосом:
– Неужто он?
– Он, он! Очень симпатичный парень, мне с первого взгляда понравился… И вообще запомни, друг сердечный, вряд ли чего худого он мог сделать, – строго произнесла тетя Валя.
– Я тоже так думаю, но… – Шуня виновато развел руки в стороны. – Служба есть служба, я не имею права сбрасывать что-либо со счетов. Если что-то попало на глаза – обязан обратить на это внимание.
– Понимаю. – Тетя Валя по-школярски шмыгнула носом. – Пива налить? Свежее, полчаса назад привезли. Холодное.
– Не стоит. Мне сейчас не до пива, тетя Валя. – Григоров на восточный лад приложил руку к груди, коротко кивнул и исчез.
Тетя Валя задумчиво поскребла пальцами верхнюю губу, пошевелила бровями, что-то прикидывая про себя, и произнесла коротко, словно бы приняла некое серьезное решение:
– Мда!
Глава восемнадцатая
День, когда Лизка Фирсова попала в квартиру Пыхтина, так и закончился в его квартире: до собственного дома она не доехала, до работы – тоже.
Утром она проснулась трезвая как стеклышко, с неожиданно похудевшим и здорово посимпатичневшим лицом и ясными, будто у ребенка, глазами, облизнула сухие горячие губы. Спросила, скосив взгляд на Пыхтина:
– Я здорово поддала?
Тот улыбнулся.
– Не очень.
Она потянулась к нему рукой, ощупала мышцы и произнесла уважительно:
– Ого!
– Не ого, а обычное дело. Что главное для людей моей профессии? Поменьше мозгов, побольше мяса. И чтобы руки очень умелыми были. Тогда есть шанс выжить.
– А в остальных случаях?
– В остальных случаях, как в песне – с неба об землю хлоп – и в атаку.
– Значит, тяжело в деревне летом?
– Тяжело в деревне без нагана.
– Тяжело в деревне летом, пристает гавно к штиблетам, сядешь срать – хрен травку щиплет, жопа нюхает цветы… – Лизка поперхнулась, закашлялась под пристальным взглядом Пыхтина. – Ты чего?
– Не идет тебе это…
– Чего не идет? Это не мои стихи, а Сергея Александровича Есенина. Великий поэт написал их собственной рукой.
– Есенин, значит? Что же было дальше?
– Я еще не все слова произношу, как у Есенина, вставляю свои. У Есенина все резче. Он все вещи называет своими именами. Ясно?
– Так точно. И что же дальше?
– Жопа нюхает цветы… много всякой хреноты.
– Слово «хреноты» – не есенинское.
– Верно, не есенинское. Он был великим матершинником, а я так не могу.
– Ну и хорошо, – неожиданно миролюбиво произнес Пыхтин.
– Я вчера вела себя буйно?
– Ты что, ничего не помнишь?
– Так, самую малость. – Она хмыкнула. – Местами.
– Буянила, – серьезно и мрачно проговорил Пыхтин, – разбила два окна, в туалете и на кухне, уронила люстру, сбросила вниз решетку с балкона, топором пыталась изрубить мой любимый платяной шкаф.
Лизкины глаза округлились.
– Это правда? Я ведь могу.
– Правда, – кивнул Пыхтин, – но я все поправил: люстру повесил, окна застеклил, решетку принес обратно и поставил на место, вмазал ее в кирпичи, топор выкинул на помойку.
– Ты все врешь. – Глаза Лизкины заблестели обрадованно.
– Вру, – охотно подтвердил Пыхтин.
– Так, теперь надо вспомнить, на что же я, дуреха, купилась и пришла сюда? На копченые ножки Буша? Так, кажись?
– Ага, – подтвердил Пыхтин.
– Вот рыба, – Лизка жалобно сморщилась, – не могла купиться на что-нибудь более приличное. А я разинула рот пошире, проглотила червяка вместе с леской и поплыла на свидание к рыбаку. Никакой романтики. – Она передернула плечами.
Внутри у Пыхтина возникло легкое тепло, внутри словно бы кто-то шевельнулся, кровь толкнулась в сердце, он, едва прикасаясь пальцами к коже, погладил Лизку по щеке:
– Не огорчайся, дурашка! Все было прекрасно. – Он снова погладил Лизку по щеке.
– Что ты меня гладишь, как корову! – грубовато, осипшим голосом воскликнула Лизка, она вообще старалась быть грубой, прикрывалась этой грубостью, как коростой, которую трудно прокусить, забиралась в грубость, словно в раковину, скрывалась там, это было у нее защитное, и Пыхтин невольно подивился Лизкиной способности маскироваться. – Знаешь, сидят как-то парень и девушка на бревнышке, обжимаются. Наконец парень добрался до ее груди и начал крутить сосок. «Ты чего делаешь?» – спросила девушка. «Радио настраиваю, нужную волну ищу». – «Дурак, – сказала девушка, – ты вначале антенну вставь, а потом радио настраивай!»
– Фу, – сказал Пыхтин, – рыбьей костью, да в зубах ковыряться? Фу!
Лизка засмеялась. Она была довольна собой. Спросила:
– Хороший анекдот?
– Глупый.
– Ну-у… как и все анекдоты. – Лизка скорчила забавную рожицу. – А домой я так и не попала.
– Наверное, ничего страшного в этом нет…
– Кому как.
– А ребенка ты с кем оставляешь? – задал Пыхтин неожиданный вопрос.
Лизка округлила быстро повлажневшие глаза.
– Откуда ты знаешь, что у меня есть ребенок? Я тебе об этом не говорила.
Пыхтин выругался про себя: а ведь верно, Лизка ему не говорила, что у нее есть ребенок. Его взяла невольная досада, но лицо продолжало оставаться спокойным, доброжелательным, на нем ничего не дрогнуло.
– Откуда знаешь? – повторила вопрос Лизка.
– От тебя.
– Я тебе об этом не говорила.
– Говорила. Только ты не помнишь.
– Разве? – Лизка в детском защитном движении прижала руки к щекам. – Разве?
– Вот именно, – хмыкнул Пыхтин. – Разве.
– А это самое… – Лизка косо глянула на него, глаза ее были блестящими, жалобными, выпуклыми, как у раненого животного, – насчет кассы мы с тобой разговор вели на самом деле или это мне приснилось?
Пыхтин заколебался, не зная, что сказать Лизке, – а вдруг реакция будет, как сейчас принято говорить, неадекватной? Дурацкое же словечко выдумали господа современники… А если реакция будет, наоборот, адекватной? Да и в мозгу у Лизки все равно сидит информация, ничем ее не выковырнуть… Если только ножом.
Но не убивать же Лизку из-за этого. Внутри у Пыхтина что-то дрогнуло: убивать Лизку было жаль. Она стала ему дорога, вот ведь как. На лбу у него даже пот выступил… Пыхтин подивился: никогда с ним не было такого. Это что за слабость?
А вообще, по всем писаным и неписаным законам он не должен отпускать Лизку с такой информацией живой. Он должен будет убить ее. Просто обязан… Пыхтин покрутил головой, разминая себе шейные позвонки, услышал костяной хруст, поморщился от боли.
– Ты чего? – подозрительно сощурилась Лизка.
– Ничего, Элизабетт… Абсолютно ничего.
– Мне показалось, что я спросила у тебя о чем-то неприятном. – Ореховые глаза Лизки посветлели, сделались виноватыми.
Пыхтин вновь покрутил головой, пробормотал под нос:
– Да нет. Это совсем другое… Старость. – Он вздохнул. – Старость – не радость.
– Это ты-то старый?
