Неприметная бежевая «единичка» шла за ними следом.
Острый глаз Пыхтина на этой машине не задерживался: он привык засекать людей и был натаскан на людей еще в Афганистане, машины же засекал броские, в том числе и милицейские «канарейки», а вот неприметные машины просеивались сквозь его внимание, будто сквозь сито и не задерживались в памяти.
Такая штука сплошь да рядом случается на охоте, когда птицы и звери, очень сторожкие, все засекающие, человека, которого в природе боится все живое, угадывают мгновенно, даже если он обратится в сломленный с дерева сук, в куст или в тень, а вот машин не боятся совершенно, подпускают их на расстояние вытянутой руки, совсем не замечая, что из распахнутого окна на них смотрит стальной ствол, готовый харкнуть огнем.
Лесная и озерная дичь принимают машину за безобидного добродушного зверя, вышедшего из пущи поздороваться с ними и совсем не боятся ее. Местные браконьеры этим пользуются очень успешно. Не охота у них получается, а дармовое развлечение, театр, за который надо бить кулаком по зубам.
Пыхтин отвез Лизку в сельскохозяйственную академию, высадил ее у запыленных, словно бы никогда не мытых ворот, махнул рукой на прощание и тихо отъехал… Очень скоро неожиданно ощутил, что внутри у него ни с того ни с сего образовалась тоскливая сырость, будто он попрощался с очень дорогим человеком, Пыхтин мотнул головой неверяще, задал себе вопрос: «С чего бы это?», но ответа не получил и расстроился… Он понял, что в душе его все начинает разлаживаться, рушиться и то, что еще вчера было незыблемым, казалось вечным, сегодня вдруг покачнулось, потекло вниз, словно бы он лишился хребта.
За ним по-прежнему продолжал двигаться потрепанный бежевый жигуленок, и Пыхтин по-прежнему не замечал его.
Вечером, за сорок минут до конца рабочего дня, он аккуратно постучал костяшками пальцев в старую, в натеках краски дверь бухгалтерии, услышал удивленный голос: «Войдите!» – вероятно, в бухгалтерию никто никогда не стучал, да и нынешние студенты деликатностью совсем не отличаются, – вошел и сразу же увидел Лизку.
Она сидела у окна, держа в руке большое блюдце с чаем и смешно складывая губы трубочкой на горячий чай. Над блюдечком поднимался пар. На верхней губе у Лизки блестел пот.
– Уф! – сказала Лизка, увидев Пыхтина. – Сейчас мы тебя чаем напоим.
– Да я уже пил.
– У нас отказываться не принято… У нас так: дают – бери, бьют – беги. Если угощают чаем – пей.
Вместе с Лизкой в комнате находилась еще одна девица – рыжая, с короткой растрепанной прической, торчащей во все стороны, будто у музыканта поп-группы, с челкой, прилипшей к потному лбу, и серыми, словно бы растекающимися по лицу глазами.
– Это Инна, – ткнув в нее пальцем, сказала Лизка, – наша бухгалтерша и моя близкая подружка.
Инна церемонно поднялась со стула и поклонилась. В руке она также держала блюдце с чаем.
– Никогда не называй меня бухгалтершей, – попросила она Лизку.
– А кем же называть?
– Бухгалтером.
– Как мужика, что ль? Пхих! Как хочешь, нам, рыбам, – все равно. Что хрен, что редька – вкус-то одинаковый.
Пыхтин аккуратно, словно бы боясь раздавить табурет, присел.
Он сидел, пил с девушками чай и разглядывал помещение, прикидывал расстояние от двери до окна, размышлял о прочности решетки, защищавшей раму со стеклами, она была более чем хлипкая, дунь – упадет; стенка, отделявшая комнату от кассы, так же была хлипкой, но это ему было все равно – не будут же они рвать хлипкую стенку гранатой.
Инна в присутствии Пыхтина смущалась, краснела, покрывалась потом сильнее обычного, по-школярски шмыгала носом, и Лизка насмешливо поглядывала на нее.
– Хороший у тебя организм, Иннуль, – говорила она, – пота много выделяет.
От этой фразы Инна краснела еще больше, украдкой поглядывала на Пыхтина и продолжала прихлебывать чай.
Не знал Пыхтин, что именно в эту минуту Федотыч привез к подполковнику Головкову мальчишку с седой прядью в жестких волосах – свидетеля убийства инспектора ГАИ и двух несчастных автолюбителей Леньку Коркина.
– Проходи, тезочка, садись в кресло, – такими словами встретил Головков Леньку, – дорогим гостем будешь. – И, видя, что тот смущается, обнял его за плечи, провел к столу и усадил в кресло.
Через несколько минут перед Ленькой были веером разложены фотоснимки Пыхтина: вот Пыхтин выходит из дома, вот он, поддерживая под локоть Лизку Фирсову, помогает ей усесться в машину, вот садится сам, вот настороженно осматривает улицу… Все снимки были сделаны из «Жигулей», в том числе и крупным планом, где лицо Пыхтина занимало весь кадр.
– Ну? – спросил Головков у гостя.
– Это он, – почти не задумываясь, ответил Ленька, лицо его неожиданно дернулось, перекосилось, словно бы внутри у паренька возникла резкая грубая боль, голос перешел на шепот, и Ленька отшатнулся от стола. Перевел испуганный взгляд на подполковника. – Он!
– Точно он?
– Точно. – Ленька вздохнул сыро, из него еще не выветрились слезы, детали, запахи, опасное ощущение того страшного дня, он увидел то, что вообще не может видеть нормальный человек, снова вздохнул. Внутри у Леньки что-то хлюпнуло и он заплакал.
– Не надо, Леня, – тихо произнес подполковник, погладил его по голове, – не плачь. Ты же мужчина… – голос Головкова был ласковым, он нагнулся к Леньке, пальцами стер с его лица слезы. Вздохнул: – Эх, Ленька!
У Леньки дернулось горло, что-то там пискнуло, он поспешно мотнул головой, соглашаясь с тем, что он мужчина, и одновременно боясь хотя бы еще один раз в жизни увидеть то, что видел. На Ленькины щеки наползла синюшная бледность. Будто у умирающего.
– И-и-их! – вновь слезно, не в силах сдержаться, выдохнул он, прижался головой к руке подполковника.
Головков подумал: хорошо, что Ленькиной матери тут нет, та сейчас показала бы ему, где раки зимуют, отчитала бы за издевательства над ребенком. Честно говоря, когда подполковник посылал за Коркиным машину, то так и полагал: тот приедет с матерью, но он приехал один. Матери дома не оказалось, она находилась на работе.
– Лень, мы тебе денег немного выпишем, купи что-нибудь вкусное, – сказал подполковник, – сладкое… И купи себе что-нибудь из обновы. Кроссовки, например, а! Есть очень хорошие кроссовки: «рибок» и «адидас». Ты слышал о таких? Фирменные.
Ленька, помедлив немного, отрицательно покачал головой.
– Купи, купи, тебе пойдут.
В дверь раздался стук и, прежде чем подполковник разрешил войти, на пороге кабинета появился майор Веретешкин, сосредоточенный, с сухим, похудевшим после ранения лицом, Головков поморщился, хотел что-то сказать майору, но Веретешкин опередил его.
– Товарищ подполковник, вам собака не нужна?
– Смотря какая собака. – Подполковник встал так, чтобы своей фигурой
