прикрыть Леньку Коркина, но прикрыть целиком никак не мог, да и не надо, наверное, было это делать – ведь Веретешкин был полноправным членом бригады, занимающейся поисками банды и ему было положено знать и видеть все, но что-то подтолкнуло подполковника поступить именно так.
Он верил Веретешкину так же, как верил другим своим сотрудникам, но то, что он сделал, было необъяснимо.
– Дог. Вернее, догиня. Дама. Чистокровная, родители – медалисты. Прелесть, а не собака. У меня дома тоже дог. И тоже дама. Мадемаузель. Умница необыкновенная.
– Ну и что? – неожиданно чужим голосом, все еще пребывая в состоянии некой нерешительности и одновременно ощущая неведомо откуда идущую опасность, проговорил подполковник.
Впрочем, от Веретешкина опасность эта никак не могла исходить.
– Как что, товарищ подполковник? Как что? – Хозяину кабинета показалось, что майор сейчас задохнется от прилива чувств. – Знаете, обычно она ходит по квартире так, что когти о пол стучат, будто каблучки у дамы: цок-цок-цок! Но стоит только уснуть, как начинает передвигаться совершенно бесшумно. Иногда всунет морду в комнату, чтобы проверить, спишь ты или нет, и, если спишь, от нее вообще не будет исходить никаких звуков, даже дыхания… Зато утром, в восемь часов, – ровно в восемь и ни одной минутой позже, вихрем ворвется в спальню и сразу – холодным носом в бок: пора вставать! Сон исчезает мигом… Под ее команду я делаю зарядку. Жена – тоже. Ну и так далее. Так что возьмите собаку, товарищ подполковник, – не пожалеете.
– Такая собака для романтика, майор, а я не романтик. Я люблю охотничьих собак. Причем не чистопородных, а полукровок.
– Почему именно полукровок? – настырным голосом поинтересовался Веретешкин.
– Полукровки сообразительнее. А сейчас извините, Игорь Семенович, мы с моим гостем собираемся чайку попить. – Головков круто повернулся, показывая майору спину, – разговор, дескать, окончен, Веретешкин с сожалением качнул головой, бросил острый, все засекающий взгляд на Леньку, на фотоснимки, под правым глазом у него суматошно, словно бы реагируя на некий внутренний позыв, дернулась нервная жилка, он взялся пальцами за гнутую, похожую на крюк ручку двери и вышел.
Подполковник сложил снимки, перевернул их лицевой частью вниз, косо, через плечо, глянул на дверь – не принесет ли еще кого нелегкая, открыл невзрачный, но очень прочный сейф, стоявший в углу на прочных ножках. Сейф был еще дореволюционный, царской поры. Принадлежал какому-то купцу-армянину, отсчитал пятьсот тысяч рублей, потом достал из ящика стола разлинованный лист бумаги – ведомость на получение зарплаты, – старательно вписал туда Ленькину фамилию и ткнул пальцем в графу, где обычно расписываются.
– Сюда поставь свой драгоценный автограф.
– Что-что? – не понял Ленька.
– Да загогулину, подпись свою… Ты умеешь расписываться?
– Нет еще. – Лицо у Леньки сделалось виноватым.
– Не изобрел пока подпись себе? – удивился подполковник. – Ну ты даешь, брат! Пора, пора… Ты уже начал зарабатывать такие деньги, какие мамка твоя, может быть, и не зарабатывает. – Головков придвинул ему пачечку голубых кредиток, украшенных изображением крепостной стены и угрюмой сторожевой башни. – Здесь поллимона. Считай!
– Я вам верю, – хлюпнув простуженно носом, сказал Ленька, смущенно повертел в руке шариковую ручку. – Чего считать-то?
– Раз у тебя нет стильной отработанной росписи – такой, что поразила бы современников, – подполковник не удержался, сделал рукой кудрявый росчерк в воздухе, – то просто напиши свою фамилию и этого будет достаточно. И спасибо тебе, тезка, ты нам здорово помог.
– А-а… а что с ним будет? – Ленька испуганно покосился на стопку фотоснимков, верхний снимок сахарно белел своей изнанкой. – А вдруг он к нам с мамкой заявится?
– Во-первых, откуда он узнает, что ты здесь был, а во-вторых, из того места, в которое его упечет суд, он уже никогда ни к кому не заявится.
Испуг медленно растаял, стек, будто вода, с Ленькиного лица, он потянулся рукой к деньгам, взял, стукнул ребром этой тощей по достоинству, но внушительной по количеству нулей пачечки по столу, сложил пополам и, всхлипнув, положил в карман. Подполковник внимательно следил за ним, Ленька всхлипнул еще раз и неожиданно пожаловался:
– Мне страшно.
– Господи, какой ты еще дурачок. – Головков вздохнул. – Кого тебе и чего бояться?
– А вдруг он узнает, что я был у вас? – Ленька покосился на пачку фотоснимков.
– Каким образом узнает? От кого? В какую щель подсмотрит? Нет, тезочка, у нас таких щелей нет.
В дверь опять раздался стук, подполковник поморщился. В приоткрывшуюся щель заглянул Григоров:
– Товарищ подполковник…
– Чуть позже, – попросил Головков, – минут через десять, ладно?
– Есть кое-какие новости, товарищ подполковник.
– Через десять минут. Ясно? – И когда Григоров закрыл дверь, Головков вновь обратился к Леньке: – Так что ничего не бойся. Ежели почувствуешь что-то неладное – немедленно звони мне. Телефон мой знаешь?
Ленька отрицательно помотал головой. Подполковник написал номер на клочке бумаги.
– Держи. Это мой личный телефон, прямой, минуя пишбарышню. – Протянул клочок Леньке. – Погоди, я тебе еще и свой домашний телефон нарисую. – Он написал еще один номер на бумажке побольше, также отдал Леньке. – Считай, что это моя визитная карточка.
Ровно через десять минут, когда Федотыч уже увез Леньку, в кабинете появился Григоров.
– Ну что произошло? – недовольным тоном спросил подполковник. – Что за спешка?
– Подопечный мой…
– Наш, – поправил Григорова подполковник, – наш подопечный… Общий, районного отдела милиции. И что подопечный? Купил завод патефонных пластинок, перевернул пароход на Кубани, взял в плен генерала Дудаева?
Старший лейтенант Григоров никак не мог взять в толк, отчего подполковник злится, что произошло, отчего он такой колючий, а Головков не мог побороть в себе некую внутреннюю оторопь, ощущение опасности, невесть откуда накатившее на него и теперь никак не желающее отстать, вызывающее нервную дрожь, желание часто оглядываться назад. Чтобы проверить, не целит ли кто в спину из пистолета?
Невеселое это ощущение держало подполковника в напряжении.
– Наш подопечный ищет подходы к сельскохозяйственной академии. Познакомился с уборщицей бухгалтерии Елизаветой Фирсовой, сегодня больше часа провел там.
– Это хорошо, – неожиданно проговорил подполковник.
– Чего ж тут хорошего? – не понял Григоров.
Подполковник взял со стола один фотоснимок, показал его Григорову.
– Ничего лицо, правда? Честное, открытое… – И когда Григоров наклонил голову, взял второй фотоснимок. – Ну как не довериться такой физиономии?
– Так точно! Не довериться нельзя.
– Церемониться не будем. С нынешнего дня сажаем этого быка под микроскоп. Нам надо знать про него все: где работает, с кем встречается, куда ходит на танцы, где обедает, какие фильмы предпочитает смотреть, с кем дружит, кого ненавидит – словом, все, все, все.
– Понятно, товарищ подполковник. А насчет академии…
– Ну и что с этой уборщицей? Академию же под колпак не возьмешь…
