суд, что ножки прикрутил к полу доктор Ройлотт для того, чтобы Джулия не перевернула кровать.
– Вот как? Я думал, вы скажете, что он лгал, уверяя, что они вообще были прикручены.
– А я думал, что вы удивитесь тому, что он вообще лгал.
– Откровенно говоря, не очень. С учетом того, кем он был заявлен.
– Ну, на сей раз, к счастью для Армитеджа, он тут не причем, – съязвил я. – А что? У вас и на мистера Файнда что-то есть?
– Так, – отмахнулся он. -Кое-что.
– Так почему бы не дать ему по рукам, коль он позволяет себе такие методы?
– Успеется. Мы пока не обращались к доктору Джонсону. Боюсь, если возникнет такая необходимость, мы столкнемся с точно такой же проблемой, что преподнес нам этот отставной майор. Что и говорить, лгунов в этой истории предостаточно. Прямо и не знаешь, кому первому надрать хвоста. И вообще, что-то я такого забавного разбирательства не припомню. Во всяком случае, уж точно не в Олд-Бэйли. Что скажете?
Я промолчал. Не без стыда. Фраза об избытке лгунов прозвучала насмешкой вполне заслуженной, ведь призыв обуздать Файнда прозвучал из тех же уст, что едва ли не только что признались в том, что клиентом Холмса был не тот человек, о котором говорилось в суде. В самом деле, призыв лжеца покарать другого лжеца не мог не забавлять.
– Так что там насчет ножек? – вернулся Лестрейд к отставленному вопросу. – Прикручены они были или нет?
– Прикручены.
– Но, если вы не осматривали комнату, как вы можете быть в этом уверены? Почему бы Армитеджу не выдумать это специально для вас? Как и все остальное?
– Можете мне поверить, инспектор.
– Вы видели все это собственными глазами?
– Да.
– Ах, да! Понял. Еще в то время, когда занимались здоровьем Джулии Стоунер, верно?
– Да.
– Но, позвольте. В чем же тогда по-вашему состоит ложь Джонсона? Что кровать была закреплена не Ройлоттом? Или что это сделал он, но с другой целью?
Я понял, что еще немного, и он вытянет из меня все, что касается моего пребывания в Сток-Моране. Он уже выведал, что я психиатр, пусть и в отставке. Еще не хватало, чтобы он пронюхал, что я психиатр с инженерным уклоном.
– Он утверждал, что Ройлотт закрепил кровать, чтобы Джулия не смогла ее раскачать и опрокинуть.
– Так.
– Но он не знал, что Джулия ни за что бы не стала раскачивать кровать.
– Почему?
– Потому что ее укачивало. Она страдала морской болезнью.
– Но кровать стояла на суше. Суррей довольно далеко от побережья.
– Да хоть в горах. Это ничего не меняет. Говорю вам, Джулия панически боялась качки.
– Значит, и на качелях…
– Ни за что!
– Прогулка верхом…
– Ни в коем случае! Эта проблема проявилась еще в младенчестве. То есть буквально с колыбели, которую пришлось…
– Тоже прикрутить, ясно. Но тогда, выходит, причина фиксации кровати не установлена? Значит, и подозрения насчет смерти Джулии тоже остаются в силе?
– Говорю вам, инспектор, вы рано списали «Пеструю ленту» со счетов.
– Хорошо, взглянем на нее вашими доверчивыми глазами. Если все, ну или самое главное в ней правда, зачем мистер Дойл заменил Армитеджа на мисс Стоунер?
– Не знаю. Честное слово, инспектор, не имею ни малейшего понятия, зачем он это сделал! Возможно, ему как и вам было известно о моем знакомстве с сестрами Стоунер…
– И?
– И он счел более… логичным, что ли, что к нам за помощью обратится моя знакомая. Как бы по старой памяти, если хотите.
– Не хочу, поскольку звучит это неубедительно. В рассказе мисс Стоунер подана так, будто и вы, как и Холмс видите ее впервые.
– Вы не поняли.
– Что именно?
– Для сюжета – да, так правильнее. Но для меня лично…
– Вы хотите сказать, что мистер Дойл таким образом посылал вам лично некий знак, незаметный для неискушенных читателей?
– Именно так! Он уже давно, если хотите знать, ведет с нами какую-то тайную игру. Даже не с нами, а лично со мною, потому что Холмс по-прежнему ни о чем не догадывается.
– Странное положение для величайшего сыщика, не находите? Впрочем, я уже это слышал. Вы скармливаете мне это дивное кушанье уже не в первый раз.
– Потому что это правда! Кто вам виноват, что вы такой недоверчивый!
– Хорошо. Последний вопрос.
– Надеюсь. Мое жаркое подогревают уже в четвертый раз по вашей милости.
– Вы сказали, что Холмс отнесся к письму миссис Фаринтош, как к должному. Допустим, он действительно поверил, что чек был от нее. В таком случае, исход дела должен был оставить ему возможность считать себя правым. Тогда как миссис Фаринтош осталась при другом мнении. Мне нужно кое-что обсудить с нею, но перед тем, как расстаться с вами, я готов выслушать вашу точку зрения. Если, конечно, вам есть что сказать.
– Безусловно, Холмс имел все основания считать себя обманутым. Таково мое мнение, хоть я и не до конца в курсе. А как бы вы поступили на его месте, если бы сами поймали этого Эванса?
– Эванса?
– Дворецкого. Вернее, первого дворецкого.
– Холмс поймал первого дворецкого?
– А она его просто поменяла.
– Холмса?
– Первого дворецкого, инспектор!
– Поменяла первого дворецкого? На кого?
– На второго, разумеется. А потом второй взялся за то же самое, и она опять его поменяла.
– На третьего?
– На первого! Потому что второго Холмс тоже поймал, а первого она отпустила! Что прикажешь делать?! Бег по кругу! А еще вдобавок ее сын. Холмс так и сказал – размазня! Но предупреждаю заранее, мне известно не все!
– Благодарю вас, доктор. Больше нет вопросов.
– В таком случае, инспектор, могу ли я со своей стороны быть уверенным, что…
– Что ваша поездка сюда была не напрасной? – подсказал Лестрейд, подметив мою заминку. – Несомненно, доктор. Можете передать Холмсу, что миссис Фаринтош надежно упрятана в денник.
Глава двадцать третья, в которой инспектор выступает слушателем
Из записей инспектора Лестрейда
18 апреля 1892
– Милый инспектор, вам придется меня простить, но у меня нет ни малейшего желания это обсуждать. Ума не приложу, зачем вам понадобилось ворошить прошлое. Так нравится глотать пыль?
Миссис Фаринтош взялась называть меня милым инспектором сразу же, едва я, расставшись с доктором Уотсоном в"Ощипанной индюшке», вернулся к ней. Хорошо, хоть пыль, а не грязь. То, что она не упомянула про чужое грязное белье (с протестами на сей счет полиции приходится иметь дело гораздо чаще) косвенно указывало, что сама она вряд ли в чем-то замешана.
– Видите ли, судя по тому, что вы мне рассказали…
– Но я еще ничего вам не рассказала!
– Вот и я о том же. Мы уже битый час толкуем, а вы до сих пор мне ничего и не рассказали.
– Потому что это мое личное дело. Кстати, не только мое, милый инспектор! Мне-то что!
– Прошу меня простить, но речь, как я понимаю, не столько о мистере Холмсе, сколько о вашем сыне?
– Вы уже и про это прознали? – реакция миссис Фаринтош свидетельствовала, что последний довод был применен мною не очень-то деликатно. – Хороши, нечего сказать!
– Может быть, лучше обратиться к Эвансу? – предложил я. – Я могу поговорить с ним?
– Не можете.
– По какой причине?
– По той же, по какой я не могу судиться с мисс Стоунер, – пояснила миссис Фаринтош все так же сухо.
– Примите мои соболезнования.
– Мне-то что? Соболезнуйте его семье. Хотите адрес?
– Поймите меня правильно, мадам. – Упорство хозяйки вынудило меня начать все заново. – Я потому и вынужден настаивать, что уже точно установлено: на вас действительно сослались. Причем сделал это человек, подозреваемый в куда более тяжком преступлении. Для него не составляет секрета ваша история. Как он может использовать ее в будущем, сейчас не угадает никто. Из-за него-то я и здесь.
– Так дело не в мистере Холмсе?
– И тем более не в вашем сыне. Но если я не отыщу других свидетельств, обстоятельства могут вынудить меня обратиться за подробностями к мистеру Холмсу. В том, что
