оторвала взгляд от смартфона и умильно посмотрела на папулю. — Но здесь это, наверное, невозможно устроить, да, Боренька?
Это была чистой воды манипуляция. Польщенный папуля, разумеется, повелся на нее и заявил:
— Для нас, дорогая, нет ничего невозможного! Во дворе стоит мангал, я уверен, Зяма сможет договориться с Венимамином, чтобы нам разрешили им воспользоваться. А Денис поможет мне с мясом.
Я вопросительно посмотрела на мамулю. Та сначала рассыпалась в похвалах и благодарностях нашим благородным рыцарям, всегда готовым исполнить любой каприз милых дам, а потом тихонько объяснила мне:
— Пока они раскочегарят мангал, приготовят мясо… Мы тем временем без помех займемся письмом. Инжик написал, что он уже готов.
— Инжик?
— Да Ингмар же Юрьевич! Профессор Конецкий!
— Он для нее «Инжик»? Похоже, у них что-то было, — нашептала мне Алка.
— Надеюсь, очень давно, на заре туманной юности, когда они вместе грызли гранит филологии. Иначе конец Конецкому, если папуля узнает.
Папуля тем временем уже вербовал себе помощников. Денис согласился без возражений, а Зяма, хитрюга, увильнул:
— Я договорюсь о мангале, но никак не смогу встать к нему вместе с вами, мне нужно обсудить с Пыжиковым эскизы.
— Работа — это святое! — сказала на это мамуля и добавила, прикрываясь ладошкой, для нас с Трошкиной: — Тоже хороший вариант.
Мы покивали: понимаем, мол. Пусть Зяма не будет прикован к мангалу, как Денис и папуля, но тоже чем-то займется и нам не помешает. Еще и Пыжикова нейтрализует, которого совсем не хотелось посвящать в наш секрет.
Ингмар «Инжик» Юрьевич Конецкий неожиданно оказался очень даже ничего. Я в своем воображении представляла профессора-филолога трогательным и пугливым книжным червячком в огромных очках и оказалась не готова увидеть белобородого викинга со светлыми до прозрачности глазами.
— И не лысый, — огорчилась Трошкина, видимо, болея за папулю. — Зато у Бориса Акимовича цвет лица куда лучше. Этот бледный, как упырь.
— Не говори так, — шикнула я на нее. — Они мамуле нравятся. А «упырь Конецкий» еще и шикарно звучит.
— Молчу, молчу. — Алка затихла.
— Если вы закончили секретничать, может, начнем? — оглянулась на нас мамуля. — Садитесь уже.
Она похлопала по дивану справа и слева от себя, мы заняли предложенные места и поздоровались с профессором на экране ноутбука.
Мне показалось, он рассчитывал на более интимное общение и не обрадовался нашему появлению, но взял себя в руки и постарался не выдать своего разочарования. В конце концов, мамуля же его просила не об онлайн-свидании, а об экспертной консультации.
— Мы готовы, дорогой Ингмар Юрьевич. — Мамуля обворожительно улыбнулась упы… фессору Конецкому.
Тот откашлялся.
— Итак, начнем. Перед нами манускрипт начала ХIХ века, семейная реликвия, датирующаяся 1820 годом — на обороте есть соответствующая поздняя пометка карандашом. Сразу должен оговориться, что мог бы сказать об этом документе гораздо больше, если бы имел возможность изучить его оригинал, а не любительские фотокопии…
— Увы, дорогой Ингмар Юрьевич, нет никакой возможности передать вам оригинал. — Мамуля извиняюще улыбнулась.
— Что ж, буду последователен: сначала о форме, потом о содержании. — Упы… да что ж такое-то! Профессор, конечно, профессор! — надел очки и сразу стал меньше похож на викинга и больше — на книжного червячка. Мы с Трошкиной довольно переглянулись. — Судя по всему, письмо хранилось в конверте, который, я так понимаю, утрачен? — Он наклонил голову, будто собираясь боднуть экран, и поверх очков посмотрел на мамулю.
— Утрачен, безвозвратно утрачен, — сокрушенно подтвердила она.
— Но напоминанием о нем остался след от сургучного крепления на бумаге, — профессор поднял и показал нам распечатку одной из фотографий. — Она, насколько я могу судить по снимкам, плотная, но с легкой шероховатостью, характерной для кавказских канцелярских материалов начала XIX века.
Мы с Алкой снова переглянулись, на этот раз уважительно: а профессор-то действительно спец! Не буду больше называть его упырем.
— Края бумаги неровные, слегка потрепанные от частого перелистывания, есть несколько аккуратных заломов — видно, что ее складывали для хранения в конверте…
— Который безвозвратно утрачен, — повинилась, не дожидаясь повторного упрека, мамуля.
— В верхнем правом углу небольшое пятно, возможно, от вина или воска, — продолжил профессор. — Текст выведен фиолетовыми чернилами, характерными для той эпохи, местами сильно выцветшими. Почерк изящный, с армянской каллиграфической традицией: буквы округлые, с легкими росчерками в заглавных строках. Судя по тому, что в некоторых местах чернила чуть расплылись, можно предположить, что письмо писалось в спешке или при слабом свете.
— Кем писалось?
— Кому писалось? — одновременно спросили мы с Алкой.
Мамуля молча ущипнула нас обеих: правой рукой — меня, левой, судя по писку, Трошкину.
Профессор неуместные вопросы проигнорировал.
— Написано на армянском языке. Уточняю: это классический западноармянский вариант с легкими диалектными оборотами Карабаха. В конце стоит личная печать — красный сургучный оттиск с инициалами, о варианте расшифровки которых я скажу позже. Сначала зачитаю вам текст в моем переводе.
Он снова кашлянул, высоко поднял бумажный лист и зачитал с него текст, стараясь делать это с чувством — вышло с легким драматическим завыванием:
«Дорогой отец, Мелик Саак.
Сегодня утром мой супруг, в знак своей любви и уважения к нашему роду, преподнес мне дивный дар — бриллиант редкой красоты, холодный, как горные вершины, и сияющий, как утренняя звезда. Он назвал его «Буз Шахбиним» — будто сама зима подарила мне свою слезу, превратив ее в алмаз…
Я знаю, что этот дар — не только мне, но и тебе, отец, и всему нашему дому в знак того, что наши сердца отныне связаны не только браком, но и доверием. Пусть этот камень станет символом мира между нашими родами.
Твоя любящая дочь,
Ашхен».
Мы потрясенно молчали.
— По моему мнению, автором письма является Ашхен Мелик-Шахназарян, супруга последнего карабахского хана, а адресатом — ее отец Мелик Саак Шахназарян, представитель знатной фамилии, армянский князь в Карабахе.
— Блестяще, — шумно сглотнув, оценила работу профессора мамуля, поскольку тот выжидательно замолчал. — А как бы вы перевели название бриллианта? Шах… как-то там…
— Буз Шахбиним, — отчетливо проартикулировал профессор. — С учетом исторического контекста Карабаха и стилистики начала XIX века можно предложить несколько вариантов. «Буз» — в азербайджанском/тюркском означает «лед», «Шахбиним» — «моя царица», уважительное обращение к правительнице. Вместе — «ледяная царица», «холодная повелительница»…
— Снежная королева! — воскликнула я.
Профессор поморщился:
— Лучше «Ледяная царица», это звучит поэтично, величественно и по-восточному пышно, тогда как привычное нашему слуху «Снежная королева» отсылает к детской сказке Андерсена, что, несомненно, принижает пафос и отвлекает неуместными ассоциациями.
— Снежная королева, — повторила я, почти не слыша его.
Мысленно я вернулась к недавнему телефонному разговору, в котором уже звучали эти два слова. Выходит, дядя Ахмед
