из Шарташской слободы, как и Прасковья, и тоже Шляпников. В слободе половина Шляпниковы, остальные Гусевы. Захар её пропустил, только просил обратно быстрее выйти, пока его не сменили. Зачем пришла, не спросил.
Городок чекистов сплошь окружён забором, запросто не попадёшь. Проживают здесь люди важные – чекисты и партийные начальники. Авксентию лишь когда третью шпалу на петлицу получил[35], квартиру в городке отрядили. Две большие светлые комнаты, кухня отдельная с газовой плитой, уборная с большой чугунной ванной, вода из кранов течёт не надо на колонку бегать. Не только холодная и горячая есть. Даже балкончик собственный есть, во двор выходит. После комнаты в бараке, где они допрежь ютились, – царские хоромы. Прасковья сперва в палатах этих робела и терялась. Потом освоилась, попривыкла. Новая жизнь понравилась, о комнате в бараке и не вспоминала.
Только недолго радовалась. Однажды ночью забарабанили в дверь, ворвались военные в такой же, как у Авксентия, форме и увезли её и Сеню. Месяц Прасковью держали в подвале здания бывшего института горного дела, что по улице имени немецкого коммуниста Вайнера. Допрашивали, били, требовали, чтобы она про Сеню показала, будто он шпион. А какой же он шпион? Он с беляками за советскую власть бился, ранен был, орденом награждён. Один раз устроили ей встречу с Сеней, назвали очной ставкой. Прасковья мужа еле признала: лицо распухло, глаз подбит, зубов нет, говорит неслышно, шепелявит, кровью харкает. Через несколько дней её привели к следователю, сказали, что Сеня во всём признался, подписал бумаги, якобы он шпион и враг народа, и его расстреляли. А её, Прасковью, отпускают, потому что Сеня написал, что она ничего не знает. Только Прасковья не поверила, что Сеня враг наговорил муж на себя, чтобы жену и дочку не трогали.
Квартиру у них отобрали, и всё, что в квартире было, тоже отобрали. Хорошо хоть, Анюту в детский дом не определили, разрешили бабушке, матери Авксентия, забрать. Прасковья и сама не очень понимала, зачем сюда пришла и что делать будет. Только в память об Анне Демидовой, комнатной девушке покойной царицы, не могла не прийти. Дочку-то она в честь Демидовой Анной назвала, Сеня о том и не догадывался. Наврала ему, что в честь Анны Ульяновой[36], он и поверил.
То, что квартиру и вещи у них отобрали, Прасковью, конечно, огорчило. Но она переживёт. К богатой жизни привыкнуть не успела – и отвыкать не от чего. Баба она работящая, даже когда муж при должности был – дома не сидела. Работала швеёй на обувной фабрике. После освобождения её обратно на фабрику взяли: пусть жена врага народа, а обувь-то народу шить надо. Дочка при бабушке, огород у них свой, картошки, капусты, морковки на всю зиму хватает. Так что переживут. Вот только табакерку жалко, последний подарок барыни Демидовой. Сеня сказал ей тогда, в восемнадцатом, что застрелили всех – царя, царицу, детей ихних и слуг. Если бы Демидова, царствие небесное, Прасковью не отослала – её бы тоже кончили. Потому никак не может Прасковья табакерку в чужих руках оставить. Не простит ей этого покойная барыня.
Вот только как табакерку вернуть? Не придёшь же к новым жильцам, не скажешь – отдайте. Прасковья два раза обошла вокруг дома, но так ничего и не придумала. В окнах их бывшей квартиры горел свет, на балкончике бельё сушилось – значит, живут. Может, просто подняться, позвонить в дверь, спросить по-хорошему? Она так и пялилась на окна второго этажа, когда кто-то крепко взял её за локоть. Прасковья вздрогнула, обернулась. Перед ней стоял дворник Фёдор.
– Прасковья Агафьевна? – Фёдор отпустил локоть. – Я знал, что придёшь. Пойдём.
– Куда? – испуганно спросила Прасковья.
– Пойдём, пойдём. – Федор пошёл вперёд, Прасковья, помедлив, последовала за ним.
Они вошли в подъезд, спустились на цокольный этаж в дворницкую. Фёдор подошёл к стоявшему в углу большому сундуку, окованному железом, откинул тяжёлую крышку, порылся, достал холщовый мешок, повернулся к Прасковье.
– За этим пришла?
Прасковья взяла мешок, распустила узел, заглянула внутрь. Старый гребень, платок, доставшийся от матери, две катушки ниток, Анютина игрушка – деревянная птичка, вырезанная слободским мастером, и… табакерка. Целая, невредимая. Прасковья достала табакерку, открыла – на дне подаренное Сеней к свадьбе колечко. У неё на глаза навернулись слёзы.
– Спасибо, Фёдор, – голос дрогнул, она готова была заплакать.
– Не реви, – сурово сказал Фёдор. – Жива осталась, выпустили – счастье твоё. Не многих отпускают. Прости, что мало сохранить удалось.
– Спасибо, спасибо, милый Фёдор, – повторяла Прасковья.
– Ты себя, баба, благодари за то, что нос не воротила, здоровалась всегда, о жизни, делах спрашивала. Другие, как заедут сюда, ходят голову задрав, дворников за людей не считают. Тьфу… Всё, иди, пока тобой тут не заинтересовались.
Прасковья плохо помнила, как вернулась домой. Всю дорогу шла и плакала о расстрелянном муже Сене, об убитой барыне Анне Демидовой, об отце, зарубленном белоказаками, о пошедших по кривой дорожке братовьях, о рано сошедшей в могилу матери, о своей, такой нескладной, жизни…
Глава 15
1982 год, Ленинград
В квартире убитого племянника Андрею и Оксане пришлось пробыть бесконечно долго. Сперва ждали вызванный по телефону наряд милиции. Потом их не отпускали до приезда оперативной группы, которая появилась только через полтора часа. Ещё минут сорок ждали следователя. Андрей волновался, не станет ли следователь цепляться к их версии появления в квартире. Однако усталого небритого майора вполне удовлетворила история о просьбе больной тётки навестить племянника. У них взяли показания, дали подписать бланки и наконец отпустили.
– Как я устала, – сказала Оксана, бессильно опускаясь на стул, когда они вернулись в гостиницу. – А почему ты ничего не рассказал о Харитоновой и о подмене флакона с инсулином?
– Ага, и ещё про похищенную тобой табакерку, – усмехнулся Андрей. – Ты же слышала, следователь сразу уцепился за место работы племянника. Сейчас будет раскручивать убийство стоматолога подельниками, спекулирующими золотом для изготовления коронок. Ему объединять дело с покушением на профессора – лишняя головная боль, тем более что Харитонова жива.
– И что нам теперь делать?
– Завтра навестим Анну Авксентьевну в больнице. Ты сможешь по её описанию портрет иностранца нарисовать?
– Смогу, наверное, если она его хорошо запомнила. Только зачем?
– Затем, что этот тип либо убийца, либо причастен к убийству. С племянником, вероятно, он ругался.
– Мы отдадим портрет следователю?
– Да, скажем, что ты нарисовала со слов соседки напротив. Больше следствию мы ничем помочь не сможем.
– А табакерка?
– Табакерку племянник, скорее всего, перекупщику сбагрил. Видимо, перекупщик больше иностранца предложил. Жадность
