целью изменить внешность.
– Почему Витя-с-откоса записался в полицейские осведомители? Тоже жена беременная?
– Витя не женат, – объяснил батумец. – Просто Пашка ему открылся и, скажем так, перевербовал. Мы с Александром Петровичем сильно зажали здешних фартовых, и многие сочли за лучшее уехать в другие города. А Братынкин выбрал вступить с нами в сделку. Я с ним честен, и он со мной тоже.
– Расскажите мне про Пришельцева, как он там? – спохватился питерец.
– Александр Петрович болеет, здоровье его расстроено, – с грустью ответил Корж. – Износился, бегая за всякой сволочью. Вы знаете, он себя не жалел. Ушел сначала начальником Джеванширского уезда Елисаветпольской губернии, там жизнь спокойнее. Но в уезде пробыл недолго. Губернатор заметил, какой он ответственный и толковый, и двинул на полицмейстера.
Начальник сыскного отделения неожиданно хмыкнул:
– А вы знаете, что он тут у нас едва не погиб?
– Как так?
– А приплыл «Гёбен» и давай жарить по Батуму из своих больших пушек. Двадцать седьмого ноября четырнадцатого года это было. Разнес несколько домов, убитые и раненые были… И один снаряд попал в дом Чаусова, в котором полицмейстер временно снимал квартиру.
– Ого! – нахмурился Лыков. – И как Александр Петрович спасся?
– Он вышел из квартиры во двор, буквально за минуту до этого. Повезло! Двери и рамы выбило, все вещи погибли. Повезло…
Закончив разговор, сыщики расстались, договорившись встретиться вечером на явочной квартире сыскной полиции. Корж обещал привести с собой обоих фартовых.
Вернувшись в крепость, Лыков зашел к сыну и опешил. Никогда еще он не видел Николку в таком раздраженном состоянии. Тот стоял посреди комнаты с листом бумаги в руках и резко декламировал:
– «Коменданту Михайловской крепости о доставлении русских разведчиков в ближайший штаб дивизии. Весьма секретно. Несмотря на мое приказание, переданное генерал-квартирмейстером за номером две тысячи триста шестнадцать от одиннадцатого февраля сего года, о полном содействии всех штабов и войсковых начальников работе тайной разведки, я убедился, что находятся начальники, позволяющие не исполнять моих требований…»
Штабс-капитан покосился на отца, кивнул на стул:
– Сядь, послушай. А я продолжу: «…Вопреки распоряжению доставлять немедленно в ближайший штаб дивизии, корпуса или армии всякого подошедшего к нашим рядовым постам и сказавшего „я русский разведчик“, таковое мое приказание войсковыми начальниками не исполняется. Зачастую наши возвращающиеся агенты или вовсе не пропускаются через сторожевое охранение, или задерживаются ротными и полковыми командирами, причем последние даже допускают избиение этих агентов нижними чинами…»
Николай опять прервался:
– Бараньи головы! Мой человек жизнью рисковал, ползал по вражеским тылам, добыл важнейшие сведения и доставил их к своим. А ему за такой подвиг морду набили!
– Успокойся и дочитай до конца, – попросил Азвестопуло. – Это ведь циркуляр Юденича?
– Да, Николай Николаевич подписал после того, как я ему пожаловался. Но слушайте дальше. «…Был случай, когда один из начальников отряда, несмотря на имевшееся у агента письмо за подписью начальника штаба, самовольно вернул этого агента назад, мотивируя это тем, что он начальник отряда и без агента знает, кто находится впереди. Другой войсковой начальник самовольно задержал агента в качестве переводчика.
Вновь подтверждаю изложенное в отношении генерал-квартирмейстера от одиннадцатого февраля, приказываю ознакомить с содержанием этого отношения начальников всех степеней и предупредить, что за всякое неисполнение моих приказаний я буду строго взыскивать. О замеченных уже случаях неисполнения мною приказано произвести расследования».
Лыков-Нефедьев бросил листок на стол и завершил монолог:
– Вот, папа, как мы воюем. Свой дурак опаснее любого противника.
– Так было и так будет, – примирительно ответил сыщик. – Надо же их куда-то девать. Вот их и ставят начальниками отрядов. Выслужишь ты полковничий чин – тоже, возможно, поглупеешь.
Немного успокоившись, Николай рассказал о человеке, которого кавказские контрразведчики подозревали в связах с Германией. Звали его Леопольд Луич Андрейс. Он занимался нефтью, имел участки в Майкопе, экспортную контору в Туапсе и транспортно-техническую в Новороссийске. Являлся председателем Совета съезда Кубанских нефтепромышленников.
По сведениям начальника Туапсинского отделения Владикавказского жандармского управления железных дорог, Андрейс до войны отправлял нефть через Румынию в Австрию и Германию. Ныне же он стоит во главе группы лиц, действующих на Черноморском побережье в пользу Германии, и оказывает неприятельским субмаринам содействие. А именно, снабжает горючим и смазочными материалами. Андрейсу принадлежат шхуны и моторные лодки, с которых и перегружают по ночам все необходимое на вражеские «у-боты».
По словам самого Андрейса, он славянин, уроженец австрийской провинции Далмация. В 1887 году вместе с отцом принял русское подданство и приписался к мещанству города Одесса. Сделав это, он будто бы не известил австрийские власти, почему считается на родине дезертиром. В России же далматинец воинскую повинность не отбывал как единственный сын у престарелых родителей.
Контрразведка пыталась проверить слова предпринимателя, но не сумела этого сделать. Дело Андрейса загадочным образом исчезло из канцелярии черноморского губернатора[48]. А в обществе одесских мещан он приписанным не значится.
Далее туапсинский жандарм сообщал следующий факт. Когда России понадобился бензин для военных нужд и на всех нефтяных участках империи делались исследования, то майкопская нефть дала самый большой процент переработки в бензин, притом лучшего во всей Европе качества. В 1915 году, уже в войну, на участке Андрейса забил фонтан большой силы. И тогда хозяин закупорил скважину, с целью ограничить добычу, чтобы поднять цены на сырую нефть. Таким образом, русская армия осталась без высококачественных масел.
Перед войной Андрейс водил близкое знакомство с австро-венгерским консульским агентом в Новороссийске Поллаком. В 1914 году Поллак как подозрительное лицо в смысле шпионажа был выслан в Оренбургскую губернию. Но промышленник продолжает с ним переписку. В одном из перехваченных писем Андрейс сообщал приятелю, что смог избежать высылки за денежную взятку. Сейчас он проживает в собственном доме близ Новороссийска, на четвертой версте Сухумского шоссе. Его ближайшим сотрудником, буквально правой рукой, является крещеный еврей Малкин. Он управляет конторой хозяина в Туапсе и непосредственно выходит в море для встречи с германскими подводными лодками. Именно этот Малкин приобрел два участка в даче «Мюссера», купленные прежде у Лианозова прусскоподданными купцами, которых по закону от 2 февраля 1915 года заставили продать землю.
На этом месте Азвестопуло воскликнул:
– Горячо! Очень горячо!
Лыков потребовал:
– Мне понадобятся копии купчих и выкопировки планов обоих землевладений. Там надо смотреть в первую очередь.
– Не сразу, но сделаем, – ответил сын.
А грек молча смотрел на шефа и чего-то ждал. Не дождавшись, окликнул:
– Алексей Николаевич! Знакомая ведь вам фамилия! Как говорят у нас в Одессе, что вы скажете за Андрейса?
Статский советник зло ответил:
– Конечно, знакомая! Он один из тех, кто засадил меня в тюрьму. Когда я пытался раскрутить дело майкопской нефти[49]
