На дне перевернутого корыта валялись два пузырька из–под тройного одеколона, другие стояли на столе вперемежку с полупустыми консервными банками. Здесь же он увидел и большую трехлитровую банку с селедочными рольмопсами.
Этот пьяница, наверно, облазил и погреб, и чердак!
Вон! Выгнать вон! Сейчас же, не откладывая!
Печник, укрывшись фуфайкой, храпел, развалившись на широкой супружеской кровати. Правда, он подстелил газеты, но покрывало все равно пострадало. Одежда его провоняла грязью и мочой.
– Вставайте! Пора домой!
Мужчина долго хлопал глазами, не сразу соображая, что к чему, затем довольно послушно встал.
– Жуткий дождь, я не доберусь до поезда…
– Я отвезу вас на станцию. Собирайтесь быстрее, у меня мало времени…
Разгром в гостиной удивил даже самого мастера, заметно было, что память к нему возвращается медленно. Он виновато улыбнулся, обнажив свои зубы из нержавеющей стали.
– Камин сделаем – будет прима.
– Да, да…
Профессор вспомнил, что еще держит железки под мышкой, и прислонил их к трубе.
«По башке бы ими съездить этой свинье!»
Наркевич представил себе, как мастер грязными пальцами вылавливает рольмопсы из маринада и ест, причмокивая, и его чуть не стошнило.
– У вас в подвале был березовый сок… Хочется попить… Ну просто жжет внутри… А камин сделаем в два счета…
– Березовый сок я сам люблю. Соберите свои инструменты.
– Пусть останутся.
– Нет, соберите. Корыто тоже.
– Корыто не мое. Я оставлю на углу и скажу хозяину – поедет мимо, заберет.
После этого мастер замолчал, словно его глубоко и незаслуженно обидели, и больше не произнес ни слова.
Хозяин решил, что ту небольшую сумму, которую Спулга дала печнику для материалов, требовать обратно не стоит, потому что он все же кое–что достал, а остальное, конечно, успел промотать. Отобрав ключи, профессор запер дверь дома и ворота.
Мастер сидел на переднем сиденье, надутый, как жаба. Припустил дождь.
Проехав через лужи в переулке, «Волга» выкатила на асфальт. Из–за дождя ехать с дальним светом было невозможно, с ближним светом было видно лучше, с неба лился сплошной водопад, далеко впереди Наркевич увидел красную вертикальную полосу – неоновую надпись кафе. До него еще было довольно далеко – надпись выглядела как одна вытянутая тонкая буква.
– Вы разве не в Ригу едете?
– Я же сказал, что отвезу вас до станции!
Покрышки новые, нечего бояться, что занесет, подумал Наркевич, зло стиснул губы и нажал на педаль газа.
Глава XX
– Я хирург, поэтому у вас нет оснований сомневаться в правдивости моих слов – я в своей жизни видел столько луж, рек и даже, если хотите, морей крови. Чужая кровь – это мои будни за операционным столом, она мне не безразлична, но уже и не волнует меня. Изуродованные люди меня тоже не шокируют – в молодости я целый год проработал в травматологическом институте – заботиться о них мой профессиональный долг. Но там, на шоссе все было совсем иначе… Я не заметил никакой крови, я этого парнишку после удара больше не видел – он остался лежать на дороге справа. До этого я его тоже фактически не видел, заметил только круглое детское лицо с мутными глазами и жиденькими усиками, промелькнувшее в свете фар. Я не видел крови, но сам утопал в крови по горло, она заливала мне рот, и я почти захлебывался ею. Меня обступили инвалиды из подвалов морга – все с открытыми переломами, из живого тела торчали острые обломки костей, с конечностями, перемолотыми в бесформенную массу, с проломленными черепами и красным месивом – то, что может остаться от человека, которого воздушной волной подхватил и подмял под себя локомотив. В середине этого месива, как ни странно, еще билось сердце. Все несчастные, изувеченные люди, которых я когда–то оперировал или видел, оказались рядом и окровавленными ртами что–то кричали мне. А вокруг равнина, темень и дождь, и негде укрыться от них. Вдруг кто–то сильно толкнул меня в бок и крикнул: «Поезжай!» И я поехал… Совершенно автоматически… По обеим сторонам дороги мелькали стволы сосен, дождь лил так, что стеклоочистители не успевали смахивать воду со стекла…
– Тот, кто крикнул вам, был вполне реальным человеком? – спрашиваю у профессора.
– Да, это некий мастер. Он делал мне камин, и я его взял в машину, чтобы подвезти до станции.
– Как его зовут?
– Грунский. Алексис Грунский. Думаю, не ошибаюсь. Может, Алексис, может, Алексей, но фамилия – Грунский, точно. В аварии я не виноват, скорость была небольшая, я даже успел затормозить, но из–за мокрого асфальта машина продолжала скользить вперед, а парень бросился под колеса, как самоубийца. Полторы тонны против Каких–нибудь шестидесяти или семидесяти килограммов. Вы меня понимаете, надеюсь? К тому же, мне показалось, что он упал очень неудачно… Вы меня спросите, почему я уехал, если не был виноват? Вряд ли ответ удовлетворит вас. Не знаю! Не знаю, почему я сбежал. Я десятки раз проклинал себя за этот побег – глупый, беспричинный.
– Где и когда это произошло?
– Вечером двадцать девятого апреля, на двадцать втором километре. Погода была ужасной, весной таких дождей обычно не бывает.
– С вашего разрешения я хотел бы позвонить.
– Пожалуйста, пожалуйста…
Одна ошибка влечет за собой другую. Я хорошо знаю, что в домашних условиях допрашивать нельзя, что я должен взять профессора с собой и отправиться в управление, что рискую необоснованно: сведения, которые я могу от него получить, имеют гораздо меньшую ценность, чем то, что я могу потерять, и все же… остаюсь. Еще одна фраза, за ней еще одна, и тогда уж точно я пойду. Тогда уж непременно!
Телефон стоит на письменном столе. Высокий, в стиле ретро. Такие аппараты фантастически дороги, яркой позолоты на них не пожалели, но конвейерная небрежность все же бросается в глаза. Игрушка, которую можно подарить для украшения роскошного кабинета.
«Кажется, недостающее звено в цепи событий нашлось. Грунский, конечно, не мог выпустить из рук такую прекрасную возможность. Получив за молчание один раз, он требовал снова и снова».
– Вычислительный центр слушает, – отзывается девичий голос. Странно, но кажется, что я его уже когда–то слышал.
– Я хотел бы поговорить с вашим уважаемым начальством, – называю фамилию своего друга.
– Подождите, пожалуйста, минуточку, я посмотрю! Мне кажется, майор уже ушел. – Трубку она положила на стол, теперь слабо слышна музыка, которую передают по радио.
«Утонченному эстету, который во всем соблюдает стерильность и ко всему в жизни прикасается лишь пинцетом, не очень–то приятно было снова и снова встречаться с Грунским. Какое там приятно! Надо бы спросить его, как долго он мыл руки после каждой такой встречи!»
