– Уолтер не всегда жил в Грейт-Холлинге. Он переехал сюда затем, чтобы быть ближе к месту последнего упокоения дочери и ее мужа. В это трудно поверить, видя его таким, как сейчас, но до смерти Франсис Уолтер Стоукли был известным ученым, специалистом по античной литературе, и возглавлял колледж Сэвиорз в университете Кэмбриджа. Именно там учился Патрик, там он и получил сан. Он вырос без родителей. Осиротел в детстве, и Уолтер Стоукли покровительствовал ему. Дженни Хоббс, которой самой тогда было семнадцать, застилала в колледже постели. Она была лучшей постельницей, вот Стоукли и устроил так, чтобы она убиралась у Айва. А потом Патрик женился на Франсис Стоукли, дочери Уолтера, и они переехали в Грейт-Холлинг, где Патрик стал викарием церкви Всех Святых, а Дженни поехала с ними. Теперь-то вы понимаете?
Я кивнул.
– Уолтер Стоукли винит себя за то, что свел Патрика Айва и Дженни Хоббс. Если бы Патрик и Франсис не взяли Дженни с собой в Грейт-Холлинг, ничего не было бы.
– А я не сидела бы здесь и не караулила бы могильную плиту, которую так и норовят осквернить односельчане.
– Кому может прийти такое в голову? – спросил я. – Харриет Сиппель? То есть могло прийти – до того, как ее убили, конечно.
– О нет, оружием Харриет был ее ядовитый язык, а не ее руки. Уж она не стала бы осквернять могилы. Нет, этим занялись бы дюжие молодцы из деревни, будь у них хоть малейшая возможность. Когда Патрик и Франсис умерли, все они были еще детьми, но рассказы родителей крепко засели у них в головах. Спросите кого угодно из здешних, и всякий, кроме доктора Амброуза Флауэрдейла и меня, скажет вам, что Патрик Айв был дурным человеком и что он и его жена занимались черной магией. И, по-моему, чем больше времени проходит, тем сильнее они верят в это. Да и как иначе? Они должны либо верить, либо возненавидеть самих себя так же сильно, как ненавижу их я.
Но мне еще не все было ясно.
– А Ричард Негус порвал с Идой Грэнсбери потому, что она продолжала осуждать Патрика, хотя сам он уже одумался? Их помолвка была расторгнута после объяснения в «Голове Короля»?
Странное выражение мелькнуло по лицу Маргарет. Она заговорила:
– Тот день в «Голове Короля» стал началом… – Потом вдруг передумала и сказала просто: – Да. Она так безрассудно отстаивала их с Харриет правоту и добродетель, что ему просто стало противно.
После этих слов выражение скрытности уже не сходило с ее лица. У меня сложилось впечатление, что Маргарет решила утаить от меня нечто важное.
– Вы упоминали, что Франсис Айв отравилась, – сказал я. – Чем? Откуда она взяла яд? И как умер Патрик?
– Так же, как и она: выпил яд. Вы слышали когда-нибудь об абрине?
– Нет, кажется.
– Его получают из растения, которое называется четочник, оно водится в тропиках. Франсис Айв достала откуда-то несколько флаконов.
– Простите, но если они оба выпили яд и оба были найдены мертвыми, то откуда известно, что первой убила себя Франсис, а Патрик лишь последовал за ней?
Маргарет бросила на меня подозрительный взгляд.
– Вы никому в деревне не скажете? Только своим людям в Скотленд-Ярде, в Лондоне?
– Да. – Я решил, что в настоящих обстоятельствах Пуаро тоже сойдет за представителя Скотленд-Ярда.
– Прежде чем покончить с собой, Франсис Айв написала мужу записку, – сказала Маргарет. – Судя по всему, она была уверена в том, что тот ее переживет. Патрик тоже оставил записку, в которой… – Она умолкла.
Я ждал.
Наконец она продолжила:
– Записки помогли восстановить последовательность событий.
– А что с ними стало?
– Я их уничтожила. Амброуз Флауэрдейл отдал их мне, а я бросила их в огонь.
Это показалось мне очень любопытным.
– Зачем же вы это сделали? – спросил я.
– Я… – Маргарет шмыгнула носом и отвернулась. – Я не знаю, – твердо ответила она.
«Еще как знаешь», – подумал я. По ее сомкнутым, как створки раковины, губам было ясно, что она твердо решила не произносить больше ни слова на эту тему. И любые мои расспросы только укрепят ее решимость.
Я встал, чтобы пройтись, – от долгого сидения у меня затекли ноги.
– В одном вы были правы, – сказал я. – Теперь, когда я знаю историю Патрика и Франсис Айв, у меня действительно возникло желание поговорить с доктором Флауэрдейлом. Он ведь жил здесь, в деревне, когда это случилось. И сколь бы ни был точен ваш рассказ…
– Нет. Вы обещали.
– Мне бы очень хотелось расспросить его о Дженни Хоббс, к примеру.
– Я сама расскажу вам о Дженни. Что вы желаете знать? Похоже, что Франсис и Патрик оба находили ее незаменимой. Они к ней очень хорошо относились. Другие считали ее воспитанной и скромной – безвредной, пока она не сказала ту ужасную ложь. Хотя я не верю, что человек, способный ни с того ни с сего выдумать убийственную ложь, так уж безвреден в других отношениях. А еще у нее были запросы, не соответствовавшие ее положению. У нее изменилась речь.
– Как?
– Амброуз говорит, что внезапно. Еще вчера она разговаривала, как все служанки. А сегодня вдруг заговорила совсем другим тоном, и очень правильно.
«Грамматически безупречно, – подумал я. – «О, пожалуйста, пусть никто не открывает их ртов». Три рта, внутри каждого запонка с монограммой: грамматически все абсолютно верно. Черт побери, а ведь Пуаро, похоже, снова оказался прав».
– Амброуз сказал, что Дженни изменила манеру речи, подражая Патрику и Франсис Айв. Они ведь оба были образованными и очень хорошо говорили.
– Маргарет, скажите правду: почему вы так настроены не допустить моего разговора с Амброузом Флауэрдейлом? Может быть, вы боитесь, что он сообщит мне то, чего мне лучше не знать?
– Вам разговор с Амброузом все равно ничем не поможет, а ему может повредить, – сказала она твердо. – Из любого жителя деревни, кто только встретится вам на пути, вытрясайте душу, сколько хотите, я вам разрешаю. – Она улыбнулась, но ее взгляд оставался жестким. – Они и так напуганы – еще бы, виновных убирают одного за другим, а в глубине души они знают, что виновны все до единого, – ну а если вы сообщите им свое профессиональное мнение о том, что убийца не успокоится до тех пор, пока все причастные к смерти Патрика и Франсис Айв не будут препровождены в самые дальние глубины ада, то они и вовсе концы отдадут от страха.
– Ну, это уж слишком, – возразил я.
– У меня не совсем обычное чувство юмора. Чарльз всегда на это жаловался. Я никогда ему этого не говорила, но я не верю ни в Ад, ни в Рай. Нет, в Бога я верю, только не в такого, о каком нам все время твердят.
Вид у меня, должно быть, был весьма взволнованный. Вопросы теологии меня не интересовали; мне хотелось поскорее вернуться в Лондон и сообщить Пуаро все, что мне удалось узнать.
